‐ Отвернул ты куда?
‐ Вниз, товарищ лейтенант.
‐ И подо мной прошёл, я на тебя чуть не сел. В следующий раз двигай через верх и в мою сторону.
Кондрат в это время уже стоял у соседнего капонира и объяснял Артёмову мотористу, парнишке из последнего призыва, что краску надо разводить по-другому и что звезду лучше класть в два слоя, иначе через неделю от неё останется лишь ржавая тень.
Седьмого и восьмого все шло по той же схеме, только чаще, по четыре вылета. К обеду в глазах плыло, и я перестал считать, сколько раз мы отбивали одну и ту же дорогу. Немец лез на Обоянское шоссе, и нас держали над ним с рассвета.
Восьмого мы потеряли двоих из третьей эскадрильи. Одного я знал по голосу в эфире — тот всегда начинал доклад с «ну», будто раздумывал, что дальше сказать. К вечеру Заболотный объявил, что исправных четырнадцать и что если завтра не пригонят, то послезавтра он начнёт собирать одну из двух.
Пригнали девятого: четыре Ла-5Ф и шесть лётчиков. Голубь взял себе Мезенцева — долговязого, с обгоревшей на солнце шеей, увёл его к капониру и до темноты чертил ему что-то прутиком по земле. Кузьмин, проходя мимо, задержался, посмотрел и пошёл дальше.
И как раз девятого мне пришла в голову идея насчет воды. Это случилось, когда меня второй раз за неделю чуть не вывернуло после первой же кружки. Возили воду из деревенского колодца, к полудню она в бачке нагревалась и отдавала железом. Пили все очень много, литра по три-четыре, потому что жара стояла за тридцать, а в кабине и того больше. Спиридоныч воду подсаливал — так было уже заведено. Так поили кочегаров, работников на литейке, откуда он был родом, и щепоть на ведро он бросал не задумываясь. Помогало через раз. Меня к четвёртому вылету всё равно мутило, в голове звенело, а ногу сводило в самый неподходящий момент. Вот я и подошел к повару.
‐ Спиридоныч, ты сахару туда сыпь.
‐ Куда?
‐ Да в бачок с водой. Ложку на ведро в добавок к соли.
Он поставил черпак и посмотрел на меня как будто я заговорил на другом языке.
‐ Солёное с сладким предлагаешь мешать, так?
‐ Ага.
‐ Ты сколько сегодня летал?
‐ Три раза.
‐ Оно и видно.
Он отвернулся, а я не мог объяснить. Почему соль без сахара усваивается вполовину хуже. Я и сам не знал точного механизма. Поэтому налил себе кружку, бросил соли на глаз и ложку сахара из его же мешочка, размешал пальцем и выпил при нём, не поморщившись, хотя это было непросто. Спиридоныч следил за мной, как за человеком, который на спор ест мыло.
Через полчаса меня уже не мутило, о чём я ему доложил. Через два дня тоже все было отлично. Он подумал сутки, поговорил с Клавой, потом ещё сутки молчал, а на третий день выставил у капониров отдельный бачок и вывел на нём мелом «летчикам». Сахар туда шёл из его личного мешочка, и об этом он напоминал каждому, кто подходил. Пахомыч, разумеется, вспомнил, что на автобазе у них шофёрам летом давали то же самое, только не с сахаром, а с квасом, и что от кваса вообще-то было бы еще лучше.
Хуже всех повёл себя меринок. Сладкое он учуял на второй день, повадился к бачку и лизал доску, на которую попадали капли. Спиридоныч в конце концов перевесил бачок повыше и полдня ходил косился на меринка.
Десятого нас подняли на разведчика, но поздно, его не догнали: к пяти тысячам он был уже недосягаем. Артём потом полчаса вздыхал в эфир, забывая отпускать кнопку.
Лапшин с пятого числа ходил чернее тучи: не выстрелил ни разу, потому что Кузьмин держал его в такой узде, что тот и головы не смел повернуть без разрешения. Десятого вечером я услышал у кухни обрывок разговора. «А я тогда для чего?» и ответ, что для того, чтоб ведущий был жив, а настреляться он ещё успеет.
В те же дни у Пахомыча пропали веники. Он привёз их с Кубани в мешке. Бани на новом месте не было и пока не предвиделось. Веники висели под навесом, и раз в неделю он их перебирал. Девятого насчитал двадцать четыре вместо тридцати.
Нашлось всё у мотористов: обломанным дубовым веником удобно было выметать из-под чехлов то, что обычной метелкой не получалось. Пахомыч постоял над обломками, сказал про этих ребят пару крепких слов и унёс остальные к себе. И с тех пор спал прямо под ними.
Гринька из Дубровки к тому времени прижился на поле окончательно. Мать его гоняла домой, он возвращался. Таскал воду, подавал ветошь, бегал за папиросами, а Пахомыч пристроил его к макетам на логу. За неделю он загорел до черноты и обзавёлся немецкой пряжкой, которую носил на верёвке и никому не давал в руки.
Одиннадцатого в воскресенье было тихо до странности. Мы отходили два вылета и не встретили никого. С запада всё так же гудело и стояла бурая муть до половины неба, но в нашем квадрате было пусто, и «Тополь» дважды переспросил, точно ли мы там, где нам положено.
После обеда нас построили. Строй вышел короткий и не сильно парадный: дежурное звено осталось у машин, а половина полка была в замасленном, потому что переодеваться никто не стал. Гуреев вынес папку и нёс её двумя руками, и по этому все догадались, что будет, раньше, чем он раскрыл рот.
Приказом войскам фронта, от имени Президиума Верховного Совета Союза ССР, за образцовое выполнение боевых заданий командования и проявленные при этом доблесть и мужество… Голубеву — третий орден Красного Знамени. Тот самый, который, по январской записке Гуреева «ходил выше» с декабря по июль. Голубь вышел, взял коробочку, козырнул и вернулся в строй. Лицо у него было в точности то же, что за завтраком. Потом Гуреев назвал Воронова. Пётр сперва не двинулся. Гаврилов ткнул его в спину, тот шагнул и пошёл, и по дороге к Бате оправлял гимнастёрку одной рукой.
Лист на него Батя писал восьмого декабря при мне за одним столом с моим, и с тех пор про этот лист не было вестей. Гуреев объяснил уже потом: по дивизионной картотеке Воронов с августа сорок второго числился не вернувшимся с боевого задания, поправку послали отдельной бумагой и на месяц позже, а наградной пролежал там, где лежат бумаги на выбывших.
Орден Красного Знамени. Четырнадцать личных на декабрь, оговорка про ноябрьское взыскание в характеристике — и всё равно не срезали. В строю Пётр стоял как положено, а когда разошлись, сел на бруствер и раскрыл книжку. Но смотрел не на орден. Он водил пальцем по строчке с отчеством, где было выведено «Афанасьевич» через «а», как оно и должно быть. В прошлогоднем извещении, том, что вручили Маше под Камышином, писарь поставил «о».