— Ба, совсем было из ума вон... Комиссар в волостном баял, вишь ты, вышел быдто екрет, значит, дать нашей деревни летропикацию.
— Летропикаци-ию... Што така за вешшь?..
— Признаться сказать, я и сам не возьму в толк, что така за штука... Сунулся было к комиссару: так и так, мол, не растолкуешь ли... Да ведь теперича знаешь сам, как с начальством разговоры разводить, рта раскрыть не успел — сичас: „гражданин, тебе сказано, не мешай заниматься.“ А сам хоть бы дело делал, а то с девками, которые пальчиками у какой-то штуковины в роде как-бы у гармоньи лады перебирают, — шуры-муры разводит... Как был наш брат в загоне, так и остался...
— Ой, сват, не к добру это... Помяни мое слово... кака ни то советская затея... Не на щет баб-ли... думается слово-то бабье...
— Поперек горла что-то бабы-то вам стали... А може и взаправду хотят баб ублаготворить ситцем, али чево на обоглушку...
— Видала, кума, как лягушки прыгают... Коль не видала, так посмотри...
— А я смекаю, сват, так: всех баб хотят уравнять — обчини сделать потому война убыль народу... ну, значит, на каждую бабу по мужику то и не достает...
— Обчи-ими... Тут и одного-то хахаля с шеи не скачаешь... да пропади пропадом все ваше мужичье проклятое, и не пожалеем... Пра, не пожалеем!..
— Заткни хайло-то!.. Не то довячишься — вот встану пороскну с печи валенком... Не так талды заскулишь... А вы чисто и о путном чем-о бабах разговор развели... Тьфу:.. Не-ет што ты ни говори, великое ослобождение нам будет — и землицей удовлетворят и от нарядов избавят... Только никак не соображу, откель власть-то о нашей деревне в екрете прочуяла?..
— Хо-о, нешто мало нашего народу везде болтается... Ну, при слове намекнул кто: так и так, мол, земляки страдают... А почему страдают? — Не достает тово-то и сево-то... Ну, значит, сичас екрет — дать им тово-то и сево-то... Я так смекаю...
Внезапно лучина лягушкой булькнула в воду и зашипела по-змеиному. Стены и потолок расплылись в темноте.
— Подем, сват, к Гаврюхе, еще подымим... Прощевайте...
Не раз и не два заволипихинцы всем миром гуртовались и умом по „летропикации“ раскидывали.
Дед Ерофей такую словягу загнул, инда весь мир обухом оглушил:
— Значит, у кобелячкинцев земля сам-пят дает, — та-ак!.. Наша, што и раскинешь, не соберешь, та-ак!.. Знамо дело, што из болота вытянешь... Вот то-то и оно-то!.. Смекните-ка, к чему я речь клоню... А-а вот-те и загвоздка!... Ну и слухайте, коли у меня разума-то и в пяте боле, чем у вас в чердаке... Значит, отобрать землицу у кобелячкинцев в оммен на нашу... Потому за нас Летропикацня, нам все можно...
Зашумел, замолол мир жерновами: „отобра-ать“..
Председатель на дыбы:
— Коль скоро этта самая летропикация на грамоте не расписана, коли выйдет не то, с ково спросится... Ково к исусу потянут?.. Председателя... Тебе, мол, дана влассть, ты и порядок блюди...
— Курья голова, чать, постановили обчим собранием...
— Землицы-то я и сам не прочь бы...
— Сватья Соломонида, которя в Кобелячково дочку прошлогодь выдала, сказывала: „тамошние мужики косы с топорами навострили... Бают, головы положим, а землю не отдадим”...
— Ты бы хоть свой бабий язык-от длинный гашником от мужниных порток привязала...
— А не разведать ли нам, православные, у мово племяша Кирюшки... Вечерась с фронту на побывку пришел... Може, где этту Летропикацию и повстречал...
— Чево разведывать-то... Появилась матушка Летропикация, царица, небесная чудотворица во спасенье наше...
— Уж это бабье... Без чудотворицы никак не обойдется!.. Сенька, навастривай-ка за Кирюшкой — мир требует...
Сенька мотнул красной, как подосиновый гриб головой и — был таков.
Пришел Кирюшка — штаны, ровно „ферт“ — и речь повел;
— Товарищи, электрофикация — великое дело. Она приведет с собой и культуру... Делается так, проведут провода везде... Скажем, хочешь свету — сейчас кнопку — чик и горит... Пахать время, и лошаденку гнать не надо, нажал пуговку, — и машина пашет... Ты сиди себе, да книжку почитывай, науке учись...
Дед Ерофей лопнул:
— Ив ково-ж ты Кирюшка, пустомелей задался: отец покойник был человек набожный, мать тож слова зрячего не бросит... Эх ты, голова садовая. Этту сказку-то про, Емелю-дурачка, что на печи пахал, еще на свете тебя не было — слыхивали... Вот оно што!.. Ишь, сказал: нажал пуговку... Сем-ко я у порток пуговку нажму — што... Гляньте-ка, православные, не пашется ли поле-то?.. Хе хе-хе...