— Ты слышишь ложь, Но тут не только она. Ещё... — я запнулась, подбирая слово. — Благодарность.
Он сел напротив. Мы ели молча, и в тишине кухни было что-то уютное. Я смотрела на него, горгулью, которая училась готовить, прятать крылья и улыбаться вместе со мной, — и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Медленно, неохотно, но оттаивает.
— Знаешь, — сказала я, доедая, — кажется, твоё пари сработало. Я сегодня улыбнулась клиентке, и она не убежала.
— Я знаю. Сам видел.
— Ты следил за мной?
— Это моя работа.
— Твоя работа — охранять, а не следить.
— Охранять — значит внимательно наблюдать. Не отвлекайся, ешь. Картошка остывает.
Я усмехнулась — на этот раз искренне, без всякого усилия, — и потянулась за хлебом.
— Тристан?
— Да?
— Спасибо. За ужин.
Он не ответил. Но золотистые прожилки на его груди на мгновение вспыхнули ярче, и я могла поклясться, что уголки его губ дрогнули в ответной улыбке. Я подумала, что в этом угрюмом горгульи больше человечного, чем во мне самой.
Глава 8. Коготь и серп
Глава 8. Коготь и серп
В этот день заказ поступил под вечер. Я как раз допивала третью кружку кофе и размышляла, не пора ли мне варить четвёртую, когда телефон на столе завибрировал и оглушительно заорал похоронным маршем — рингтон я поставила ещё в колледже, из чувства чёрного юмора, и с тех пор не меняла.
— Алло?
— Госпожа некромант? — голос в трубке был низким, с хрипотцой, как у человека, который много лет срывал связки на галёрке. — Меня зовут Корнелиус Грейвз. Я директор театра «Старая сцена». Вы, говорят, работаете с... необычными случаями?
— Работаем, — ответила я, делая знак Тристану, чтобы он не шумел. Тот как раз пытался нарезать хлеб, и, судя по скрежету, нож снова проигрывал битву с буханкой. — Что за случай?
— У нас завелась тварь. Не призрак, не дух неупокоенный. Что-то другое. Оно прячется за кулисами, портит декорации, пугает актёров. Позавчера упала софита — к счастью, никто не пострадал, но наш осветитель клянётся, что её кто-то толкнул. А вчера... — он запнулся. — Вчера наша примадонна, госпожа Лилиан, вышла на поклон в пустом зале и услышала аплодисменты. Сотни невидимых ладоней. Они хлопали из темноты.
— Весёленький у вас театр, — заметила я.
— Вы не понимаете. Госпожа Лилиан после этого не может говорить. Совсем. Сидит в гримёрной и только открывает рот, как рыба. Лекарь сказал, что это нервное, но я-то знаю: это оно. То, что живёт в театре. Оно украло её голос.
Я переглянулась с Тристаном. Он уже отложил нож и слушал, наклонив голову. Золотистые глаза мерцали в полумраке кухни.
— Мы берёмся, — сказала я. — Завтра утром начнём. Готовьте доступ за кулисы и не пускайте туда никого, пока мы не закончим.
— Благодарю! — выдохнул Грейвз. — Вы даже не представляете, сколько театров закрылось из-за таких вот... происшествий. Мы не можем потерять сцену.
— Не закроетесь, — пообещала я и положила трубку.
Тристан молча смотрел на меня. Его лицо с мягкими чертами и только лёгким сероватым оттенком кожи, было серьёзным.
— Что ты знаешь о таких сущностях? — спросил он.
— Не так уж много. Это не дух в привычном смысле. Скорее, эгрегор — сгусток эмоций, которые накопились в стенах театра за десятилетия. Страх, зависть, разочарование, боль. Если дать ему время, он становится голодным.
— Он опасен.