Поднятие двадцати трёх душ одновременно было самой сложной работой из всех, что я делала. Слова заклинания ложились в воздух, как камни в воду, расходясь кругами. Сцена задрожала. Свет прожекторов мигнул. По залу пронёсся холодный ветер, от которого зашевелился занавес и закачалась люстра под потолком.
И они пришли.
Сначала один — молодой человек в старинном сюртуке, с бледным лицом и удивлёнными глазами. Потом женщина в длинном платье, с причёской, которую носили сто лет назад. Потом ещё и ещё. Двадцать три полупрозрачные фигуры выступили из темноты и замерли на сцене, глядя на меня с молчаливым ожиданием.
— Приветствую вас, — сказала я, и мой голос разнёсся под сводами зала. — Вы слишком долго ждали. Сегодня я даю вам шанс уйти. Но сначала — помогите мне.
Из-за кулис донёсся шорох. Тихий, вкрадчивый, как шаги босых ног по деревянному полу. Тварь услышала нас. И она приближалась.
Тристан вышел вперёд.
Я не видела, как он менялся, — только услышала звук. Низкий, вибрирующий гул, от которого задребезжали стёкла в фойе. Золотистые прожилки на его коже вспыхнули, как расплавленный металл. Каменная чешуя проступила сквозь человеческую плоть, покрывая плечи, грудь, руки. Крылья — огромные, сегментированные, с острыми, как шпили, окончаниями — развернулись во всю ширь, сметая декорации.
Облик Стража.
Я видела его раньше — но никогда так близко. Это было... пугающе красиво. Обсидиановая броня переливалась в свете софитов. Когтистые лапы впились в деревянный пол, оставляя глубокие борозды. А лицо — уже не человеческое, но всё ещё его — было сосредоточенным и грозным.
Духи актёров отшатнулись. Кто-то из них ахнул.
А из тени за кулисами выползла тварь.
Она была бесформенной — сгусток тьмы, который постоянно менял очертания. То вытягивался в длинную змею, то сжимался в бесформенный ком, то растекался по полу, как пролитое масло. Внутри этой тьмы что-то мерцало — бледное, как лица духов. Она питалась ими. Вернее, их страхом. Их голосами и невысказанными словами.
— Оно украло голос примадонны, — прошептала я. — И голоса актёров. Всех, кто здесь погиб. Поэтому они не могли уйти.
Тварь замерла на краю сцены, нащупывая границу моего круга. Она не могла пересечь его — но могла атаковать тех, кто стоял снаружи.
Тристан зарычал.
Это был не человеческий рык. Низкий, вибрирующий, он прокатился по залу. Тварь ответила ему — шипением, от которого у меня заледенели пальцы.
А потом он бросился вперёд.
Бой был стремительным и страшным. Тристан обрушился на тварь всем своим каменным весом, когти вспороли тьму, раздирая её на лоскуты. Но тварь была быстрее — она перетекала с места на место, уклонялась, била в ответ длинными щупальцами тьмы, которые оставляли на каменной броне белёсые царапины.
Я подняла руки, направляя духов.
— Актёры! Вы знаете эту сцену лучше всех! Окружите её! Не дайте уйти в тень!
Двадцать три души пришли в движение. Они не были воинами, но они были артистами — и они знали, как двигаться. Они развернулись веером, отрезая твари пути к отступлению, загоняя её на середину сцены, прямо под свет прожекторов.
Чудовище заметалось. Свет, направленный со всех сторон, лишал теней, в которых оно пряталась. Оно слабела.
И тогда я увидела, как Тристан начал терять контроль.
Это началось с его глаз. Золотистый свет стал ярче, жёстче, утратил осмысленность. Движения, раньше точные и выверенные, стали рваными, почти звериными. Он бил не только тварь — один удар пришёлся по краю сцены, разнеся деревянный помост в щепки. Духи шарахнулись. Кто-то из них вскрикнул.
— Тристан! — крикнула я.
Он не услышал.
Я видела, как его захлёстывает боевая ярость — та самая, о которой он предупреждал. Инстинкт стража, созданного для защиты, но не умеющего различать, где враг, а где друг. Он развернулся ко мне, и на мгновение я увидела в его глазах не Тристана — а только разъярённую стихию, запертую в каменной плоти.
Духи актёров застыли в ужасе. Тварь, воспользовавшись заминкой, рванулась ко мне. Её щупальце метнулось через круг — и я поняла, что не успеваю поставить щит.
— Тристан!
Я крикнула его имя. Не задумываясь, даже особенно не надеясь — просто выкрикнула, как кричат в пустоту, когда больше нечего терять.