— Я повторяю в последний раз: оставь грёбаные столовые приборы на столе.
Моё лицо пылает. С набитым ртом я сверлю его взглядом, прежде чем наконец бросить нож обратно на стол.
Мы с Вентвортом уже у двери, когда Оливер говорит снова.
— Ты не знаешь своего отца, Роза.
Я останавливаюсь, вырываясь от провожатого, и оборачиваюсь, сверля Оливера взглядом. Но в его голосе нет злобы. Только тёмный, холодный факт.
— Если бы знала, ты бы никогда не пришла за ним. Поверь мне, это окажется самой большой ошибкой в твоей жизни.
Я сохраняю осанку, высоко подняв голову, весь путь обратно в свою комнату. Но как только Вентворт закрывает дверь и запирает её за мной, я разваливаюсь, срывая с себя роскошное платье и бросаясь на кровать.
И используя подушки, чтобы заглушить рыдания и слёзы, которые текут по моему лицу.
Глава 12
Три ночи назад за нашим провальным ужином я сказал Розе, что самой большой ошибкой в её жизни был приход сюда.
Самая большая ошибка моей жизни — держать её здесь.
Потому что всё идёт не по плану. Я виню ту первую ночь. Я виню свою слабость, маскирующуюся под потребность во власти и контроле. Я виню тот факт, что через десять минут после того, как я отправил Розу обратно в её комнату с Вентвортом, я открыл приложение на телефоне, подключённое к сотням камер в моём доме.
Включая те, что в её комнатах.
Именно тогда всё пошло к чертям.
Потому что когда я проверил камеры, ожидая увидеть Розу либо пытающейся сбежать через окно, либо рыдающей в углу, я увидел то, чего не ожидал. Да, она плакала. Но она была не в углу. Она была на кровати...
Без платья, в котором была.
Когда я увидел её, лежащей лицом вниз в одних трусиках на этой кровати, моя ярость, раздражение и презрение к ней быстро превратились во что-то другое.
И я расплачиваюсь за это с тех пор.
Я прожил годы без утешительных прикосновений женщины. По собственному выбору, ещё задолго до событий, которые изуродовали меня и содрали золотой фасад, которым я покрывал себя. Я всегда был слишком занят бизнесом, мелкими соперничествами и битвами нарциссизма с друзьями и врагами. Тогда я говорил себе, что у меня нет времени, что я «выше» погони за женщинами.
Как ни странно, похоть и секс всегда были тем, что я разделял, как и все части своей жизни. Так же, как я знаю теперь, в сорок два года, что хотя я был женат дважды, я никогда не любил. Я говорю это не в шутку. Я имею в виду, что я буквально никогда не был влюблён.
Мой первый брак был шуткой. Второй — фарсом. В годы между браками и после были женщины. Но это были исключительно те, кому платили как за время, так и, что не менее важно, за то, чтобы уйти, когда это время заканчивалось.
Так легче. Проще.
В конце концов, секс — это всегда сделка. Даже сентиментальные романтики не могут быть настолько наивными, чтобы не видеть этого. Секс никогда не бывает бесплатным, и всегда есть условия. Просто когда платишь наличными, все понимают, что происходит, не пытаясь скрыть это сентиментальностью или играми власти.
Но прошли годы с тех пор, как у меня были даже такие встречи. Раньше — потому что не было времени. Теперь, после пожара, — потому что не было желания.
Это не тщеславие. Мне плевать, если какая-то женщина, которой я плачу за то, чтобы она оседлала мой член, не в восторге от моих шрамов. Но когда ты потерял так, как я потерял — когда у тебя отняли вещи — иногда ты отключаешь части себя.
Для меня той частью, которую я отключил, была похоть. На годы.
До трёх грёбаных ночей назад.
Когда я открыл телефон, ожидая слёз или нелепой попытки побега, и вместо этого увидел абсолютно идеальную, упругую, маленькую попку, разделённую надвое чёрными кружевными стрингами.
Когда я увидел гладкие, стройные ноги и бёдра. Каштановые волосы, разметавшиеся по голой спине. Лёгкую выпуклость груди сбоку, прижатую к матрасу.