Я фыркаю.
— К тебе, — заканчивает он, скользя рукой по моему бедру.
Я краснею, отталкивая его руку, когда смотрю на Люсиль.
— Эм, алло?
— Это твоя собственная вина. Перестань быть такой, блять, соблазнительной.
Я закатываю глаза, оглядывая свой «соблазнительный» наряд из джинсовых шорт, мешковатой толстовки и фартука, все в муке.
— О, месье нравится мой сексуальный вид? — мурлыкаю я с отвратительной попыткой изобразить чувственный французский акцент.
— Банально, но это выглядело бы ещё сексуальнее на полу, когда ты скачешь на...
— Я могу притворяться, что не слышу, только до определённого предела, спасибо большое! — взвизгивает Люсиль из другого конца комнаты.
Святой Иисусе, забери меня сейчас.
Я стону, надеясь провалиться сквозь пол, моё лицо становится пунцовым. Оливер просто усмехается.
— Просто проверял, не подслушиваешь ли ты, Люсиль!
— Можешь играть в «Письма Пентхауса» где-нибудь в другом месте, — ворчит она. — И одевайтесь! Они скоро приедут!
Я бросаю взгляд на время и морщусь.
Чёрт.
— Люсиль, я...
Я с отчаянием смотрю на свою жалкую корку для тарта и жидкую начинку.
Она ухмыляется мне: — О, оставь. Ты почти закончила. Я доделаю.
Я приподнимаюсь на цыпочки и нежно целую Оливера: — Я пойду одеваться. Поднимешься?
— Через секунду. Мне нужно закончить кое-что внизу с Вентвортом.
— Хорошо. — Затем я бегу по лестнице в нашу комнату.
Я взволнована. Наши гости сегодня вечером — сестра Кармен, которую я не видела целую вечность, Адриан Кросс, его жена Селеста и их дети-подростки, близнецы Ронан и Симон.
Но человек, которого я, кажется, больше всего жду — и с которым впервые встречусь лично, хотя мы много разговаривали по телефону — моя сводная сестра Наоми. Кора, другая моя сводная сестра, не приезжает, и мы особо не общались с тех пор, как я впервые связалась с ними. Но, по словам Наоми — и практически всех, кто её знает — я многое не теряю.
«Настоящая засранка» — так описала Кору её собственная сестра.
Ну что ж.
Когда я впервые услышала о смерти отца, я думала, что буду грустить сильнее, чем оказалось. Я ждала, когда меня накроет горе, и когда оно действительно, ну, не накрыло, я беспокоилась, что со мной что-то серьёзно не так.
То есть, пока это не стало иметь смысл.
Мой отец никогда не был тем спасителем, которым он себя выставлял. Он не ворвался, чтобы «наконец» найти меня и унести в этот мир гламура.
Он использовал меня.
Он знал, где я, и ни разу не дал мне знать, что он вообще в курсе моего существования, пока я не понадобилась ему для погашения долга.