Корсары Мейна: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Мы вас проводим, – ответил Тимко. – Я знаю безопасную дорогу. И потом, я не думаю, что сегодня вояки будут чересчур внимательными. Город отдан на разграбление, поэтому надо торопиться, пока в войсках не наведут порядок.

– И то верно…

Выехали со двора, когда стемнело. Коней хватило на всех. Выбираться верхом из Киева было конечно же безумием, но пешком Тыш-Быковские далеко не ушли бы. К счастью, жена шляхтича, двое малых детей и несколько верных слуг покинули Киев еще зимой – кому-то ведь надо было присматривать за поместьем. С Тыш-Быковским остались лишь две дочери – Ядвига и младшая, Марыля, которой недавно исполнилось двенадцать лет. Пока собирались, она хитро посматривала на Тимка, всем своим видом говоря: «А я все знаю!» Бурсак не выдержал и подмигнул девочке, отчего она зарделась и спрятала лицо в ладонях.

Тыш-Быковский взял с собой двоих слуг; на хозяйстве остался лишь старый эконом. Он бы просто никуда не доехал. Расставание с ним было тяжелым, но старик крепился и даже пытался шутить. Эконом был из мелкопоместной шляхты и служил еще отцу Тыш-Быковского, поэтому ему полагалась сабля, которую он и прицепил к поясу. Видимо, старик хотел погибнуть в бою – если, конечно, придется.

Сабля у него была венгерская, старинная, почти прямая как меч, с заостренным с обеих сторон «пером» – елманью. Когда-то это оружие было весьма популярно среди польской шляхты, и эконом, приосанившись и подкрутив усы, не преминул вспомнить старинную поговорку: «Конь – турок, холоп – мазурок, шапка – магерка[23], сабля – венгерка». Ответом ему были слезы Ядвиги, которая очень любила старика. Он заменял ей и отца, и воспитателя, пока Тыш-Быковский воевал.

Ночной Киев казался вымершим; нигде не светилось ни одно оконце, на улицах не было прохожих, только на площадях горели большие костры – это жолнеры праздновали победу, запекая на огне годовалых бычков и черпая вино прямо из бочек, – кто кружкой, а кто и шлемом. Тихие узкие переулки, по которым ехали беглецы, наконец привели их к месту, где валы, окружавшие город, полностью разрушились. Убедившись, что никакой охраны нет, Тимко подал знак, и небольшая кавалькада вскоре оказалась далеко за пределами Киева.

Тыш-Быковский был мрачен и подавлен, Микита, как всегда, держался невозмутимо, а Тимко чувствовал себя на седьмом небе, ведь рядом с ним ехала его ясочка. Даже кони под ним и Ядвигой, наверное, поняли, что их седоки влюблены друг в друга, поэтому шли тесно, вровень, и ни одна лошадка не старалась вырваться вперед.

Глава 9. Неожиданная встреча

Мишель де Граммон сидел над скалистым обрывом и смотрел на гавань Дьеппа, полнившуюся разнообразными судами – от больших фрегатов до рыбацких ботов. Позади юноши высился замок – грозные башни, подъемный мост, замшелые стены и широкий ров, отделяющий их от склона. Вдоль стен лепились разные пристройки, но в них если кто и жил, так это спившиеся матросы, нищие и бродячие псы. В прошлом веке Дьепп кипел жизнью, он был пристанищем купцов и пиратов, а нынче прозябал в застое. И только гавань не позволяла городу умереть окончательно, принимая в основном случайные суда, которые требовали срочного ремонта или хотели спрятаться от шторма. Кроме того, рыбаки регулярно выходили в море на лов камбалы и палтуса, но они вносили оживление лишь на Рыбном причале.

Дьепп располагался на побережье Ла-Манша, к северо-востоку от Гавра. Большей частью он тянулся по берегам реки Арк, впадающей в пролив, поэтому к миазмам гниющих водорослей, выброшенных штормами, примешивалась еще и вонь нечистот, которые по сточным канавам стекали в реку. Тем не менее Мишель полной грудью вдыхал соленый морской воздух, и его ничуть не беспокоили не очень приятные запахи, долетавшие даже до возвышенности, где он облюбовал себе удобный камень, похожий на кресло великана.

Мишель прощался с Дьеппом. Учебный год в школе юнг пролетел незаметно. Он был не очень примечательным, за исключением того, что юный бретер первое время старался быть тише воды, ниже травы. Мишель боялся, что однажды появится помощник парижского прево, и сначала бросит его в темницу, а потом потащит на суд.

Его прилежание нравилось преподавателям и начальству школы, но было превратно истолковано учениками. Смуглый, черноволосый, с живым горящим взглядом, Мишель де Граммон был низкого роста, отчего сильно страдал, ведь большинство юнг оказались выше его на голову. Многие ученики относились к нему пренебрежительно, часто задирали, вызывая на драку, а дрались юнги почти каждый день, из-за малейшего пустяка, но Мишель не поддавался на провокации и старался побыстрее удалиться. Спустя полгода у него появилось два прозвища: Испанец – из-за смуглости и Тибо – с намеком на хрестоматийного труса Тибо де Буржа, героя старинных поэм.

Шуточки закончились, когда для юнг пришел черед взбодриться после занятий мореходной астрономией и навигацией, физическими упражнениями, а именно – фехтованием на шпагах, что было обязательной дисциплиной для будущих моряков. Фехтмейстер, скептически оглядев Мишеля с головы до ног, что-то буркнул и указал на легкую шпагу, стоявшую в ряду других на специальной подставке с зажимом. Но юноша, нимало не смутившись, выбрал себе самую тяжелую и длинную шпагу – седельную, кавалерийскую, обращение с которой предполагало хорошие физические кондиции и незаурядное мастерство.

Драться ему выпало со своим главным обидчиком, верзилой по имени Этьен Делорм. Тот лишь зловеще ухмыльнулся, когда узнал в сопернике «коротышку Тибо». Но едва начался бой, ему стало не до смеха. Мишель гонял его как зайца и наносил не уколы, а удары со всей своей немалой силой. Пораженный фехтмейстер еле оттеснил его от Делорма; и все равно, он немного опоздал – точным ударом тяжелого клинка Мишель, как и намеревался, сломал противнику ключицу.

После этого были и другие учебные бои, и вскоре все стали бояться Мишеля, потому как он дрался настолько свирепо, что противники пугались одного его вида. А уж техника фехтования у него была поставлена превосходно. В чем не преминул убедиться и сам фехтмейстер, когда однажды решил проверить Мишеля по-взрослому, – сразился с ним сам, правда в пустом зале. Де Граммон мог убить его десять раз, будь это в настоящем бою, но в последний момент менял направление удара, чтобы наткнуться на защиту фехтмейстера, – ему не хотелось приобретать столь сильного врага.

Учитель фехтования зауважал Мишеля и всегда ставил его другим юнгам в пример. А когда пришла пора распределения по кораблям, он вместе с другими преподавателями рекомендовал послать Мишеля де Граммона на обучение в Королевскую морскую школу в Тулоне, которая готовила морских офицеров. И для этого были более чем веские основания – юный бретер имел светлую голову и учился весьма прилежно. А все потому, что боялся лишний раз показаться на улицах Дьеппа, в отличие от своих товарищей, и в свободные часы из-за безделья корпел над книгами.

Но одно место в Дьеппе влекло к себе Мишеля со страшной силой – скалистый обрыв, на котором стоял мрачный замок. Отсюда открывалась морская даль, и будущий юнга, сощурив глаза так, что оставались едва заметные щелочки, предавался мечтаниям. Неожиданно для себя он, в общем-то сухопутная крыса, полюбил море. Ему нравилось все: и шторма, и соленый ветер, и дождевое ненастье, и звездные ночи на берегу, у костра, над которым висит котелок с рыбной похлебкой, а в особенности ранний рассвет, когда небо заливает пурпуром весь пролив и кажется, что корабли плывут по огненной реке.

Ему чудились морские сражения, неистовые крики абордажной команды, звон клинков, выстрелы из мушкетов и орудий. Он представлял себя в самой гуще кровопролитной схватки, а иногда доходило даже до того, что Мишель чувствовал боль от ранений, нанесенных ему призрачными тенями. Тогда он вскрикивал, широко открывал глаза и постепенно приходил в себя…

Перед тем как отправиться в морскую школу, ему предстояло провести полгода на корабле, чтобы на своей шкуре прочувствовать, что такое флот и королевская служба. Мишель практиковался на трехмачтовом малом фрегате старой постройки с полным парусным вооружением и одной орудийной палубой. По английской классификации «Пикардиец» – так назывался фрегат – соответствовал шестому рангу и имел всего лишь двадцать пять пушек.

Мишель де Граммон был сильно разочарован, и не столько самой службой, сколько теми задачами, которые выполнял фрегат. За полгода не случилось ни одной битвы, где бы Мишель смог проявить свои боевые качества и отличиться. «Пикардиец» охранял торговые пути в Ла-Манше от пиратов. Но, как назло, морские разбойники, в основном англичане, будто чуяли, куда направляется фрегат, и избегали с ним встречаться.

«Пикардиец», несмотря на то что его не раз чинили, был резвым, как молодой конек, и быстроходным, что в какой-то мере примиряло Мишеля с положением дел. Он восхищался, когда юркий фрегат шел в бейдевинд – галсами. Упругий ветер трепал густые черные волосы юнги, заплетенные по-морскому обычаю в косичку, соленые брызги кропили лицо, и Мишелю казалось, что «Пикардиец» летит над водой, перепрыгивая с волны на волну.

Его не волновало, что на фрегате отсутствовали элементарные удобства. Матросы, а вместе с ними и юнга спали на батарейной палубе между двумя соседними пушками и корабельным бортом. Парусиновая занавеска, две скамьи, сундучок и подвесной стол – вот и вся меблировка этого закутка. А сервировка стола кроме ложек, мисок и кружек состояла из оловянного бака для пищи и небольшого бочонка с водой, в которую добавляли немного рома – для предохранения от болезней.

Мишеля утешало, что корабельный быт командного состава существенно отличался от матросского, ведь в будущем он обязательно станет морским офицером! Каждому командиру выделялись отдельная каюта и матрос-денщик, в кают-компании имелись столовое серебро, фарфор и хрусталь. Да и еда значительно отличалась от той, что предназначалась матросам, как по качеству, так и по количеству. На «Пикардийце» полагалось на одного человека всего-то полтора фунта сухарей в сутки, фунт говядины или полфунта свинины, один литр воды, уксус, немного оливкового масла, лук, чеснок и другие овощи. В постные дни вместо масла давали рыбу и сыр. Раз в неделю ради экономии продуктов корабельный кок готовил так называемый потаж. Обычно матросы получали его в понедельник, поэтому этот день все не любили. Всю неделю кок собирал кости, хрящи, кожуру, очистки, а потом варил из всей этой дряни болтушку, для вкуса добавляя немного муки и специи.

Команде юнга пришелся по нраву. Он был легок на подъем и мог найти общий язык с любым. Что касается офицеров, то они не очень присматривались к Мишелю; для них главным было то, что юнга исполнителен и ему не нужно повторять приказ дважды.

Возможно, Мишель и проявил бы строптивость, ведь он имел весьма живой характер и все-таки был дворянином, а офицеры относились к нему как к простолюдину, то есть как к быдлу, но спустя неделю после начала службы на «Пикардийце» новоиспеченный юнга стал свидетелем самого легкого наказания, которому подвергся один матрос. Оно называлось «посмотреть небо».

Матроса привязали к стеньге мачты на немалой высоте, притом во время шторма, и он выписывал там головокружительные пируэты почти сутки. Когда его сняли, бедняга был похож на живого мертвеца, потому что его сто раз выворачивало наизнанку от качки. А ведь в арсенале капитана корабля имелись методы укрощения строптивцев и похлеще – килевание, купание с рей, плети, карцер…

Поэтому Мишель де Граммон проявил здравое благоразумие и старался не попадаться под руку ни боцману, самому вредному из командиров, ни тем более капитану, старому морскому волку, помешанному на поддержании идеального порядка на корабле. Зато по возвращении в Дьепп он получил самые лестные характеристики, а во время прощания с командой офицеры снизошли до приглашения юнги в кают-компанию, где все выпили за его будущие чины и заслуги: они наконец узнали, что Мишель де Граммон – шевалье и что ему предстоит обучение в Королевской морской школе. Впрочем, он подозревал, что им это было известно с самого начала, и они просто проверяли, как ему удастся справиться с неизбежными в морском деле трудностями.

И вот теперь он – вольная птица, готовая к полету в другие выси. Завтра, с утра пораньше, он сядет в дилижанс – и прощай, Дьепп. Мишель был радостен и горд: попасть в морскую школу Тулона мог не каждый дворянин, набор был ограничен. С чем это связано, никто не знал. Наверное, прижимистый кардинал Мазарини жалел денег на обучение морских офицеров.

А зря, потому что служба на кораблях была слишком непопулярной, родители даже пугали ею непутевых сыновей, и спрос на морских специалистов превышал предложение. Бытовало мнение, что ни один призванный во флот дворянин, который мог придумать, как ненадолго попасть в тюрьму, не стал бы моряком. Но если морской офицерский корпус с грехом пополам все-таки комплектовали, то с матросами дело обстояло совсем худо. Заманить во флот добровольцев нельзя было никакими коврижками. Тогда король издал эдикт, и полиция, а также специальные флотские команды начали устраивать облавы в портовых городах, в ходе которых все праздношатающиеся – и не только – возрастом от восемнадцати до сорока лет препровождались на корабли королевского флота. Разумеется, их согласия стать моряками никто не спрашивал. На адмиральском корабле каждого кандидата в матросы подвергали символическому медицинскому осмотру, затем вручали задаток, и после этого законность вербовки не подлежала сомнению.

Еще одна Морская офицерская школа находилась в Марселе. Но там обучались только отпрыски высшей знати. Ученики марсельской школы назывались гардештандартами, и звание это котировалось выше, чем просто кадет. Они служили преимущественно в гребном флоте. Но Мишель о веслах думал с презрением: разве могут тихоходные гребные посудины сравниться с парусниками, которые не ползут, как повозка по дрянной дороге, а летят над волнами словно чайки?

[23] Магерка – венгерский головной убор в виде колпака.