В старших классах у нас с Соней было мало друзей. Мы были единственными девочками в джаз-банде, и наши фамилии ни один учитель не мог выговорить целиком, все называли только первую букву; праздники, которые мы отмечали, не значились в списке школьных торжеств; в рождественском спектакле мы каждый год играли волхвов, хотя не хотели их играть, говоря, что мы девочки, но нас не слушали, и приходилось покрывать головы длинными белыми шарфами, чтобы спрятать волосы, и надевать халаты, чтобы скрыть выступающие груди и бедра. Нас обеих считали мусульманками, и Соне часто приходилось объяснять: «Нет-нет, я индуистка». А потом в сентябре на второй год нашего обучения в старшей школе два самолета врезались во Всемирный торговый центр, и странным образом стало совершенно не важно, кто мы – мусульманки или индуистки. Нас обеих называли одинаково. Чурки. Талибы. Иногда – чуркообразные талибы. На уроках испанского мы хотя бы были такими же смуглыми, как и остальные дети в классе, такое счастье! Мы каждый день мечтали слиться с толпой, стать незаметными. Час мы спрягали глаголы: yo me voy, me fui, me iba, me iria, me ire[26], а потом шли за мороженым.
– Я помню, – сказал Джереми.
– Ты тоже ходил на уроки испанского?
– Нет, я работал в этом кафе-мороженом два дня в неделю.
– Точно!
Перед глазами вдруг всплыла размытая, но вполне четкая картинка: Джереми Горецки за кассой в белой рубашке поло и красном фартуке ждет, когда мы сделаем заказ. Я почувствовала, как к щекам прилила краска, и поняла, что он это заметил. Я замолчала, вспоминая те давно минувшие дни. Что сейчас с Соней? Она поступила в Нью-Йоркский университет и первые несколько недель присылала мне восторженные письма по электронной почте, но вот уже много лет я ничего о ней не слышала. Надо будет как-нибудь написать ей.
– Помню, один раз вы с Соней так развеселились, что ты сбила подставку для ложек. Такой бардак развели.
– Для протокола, офицер, это был стеллаж для чашек, и нас после этого выгнали из кафе.
– Да, точно.
– А с тобой вот никогда не случалось неприятностей.
– Конечно случались.
– Какие, например?
– Да глупость всякая. Сейчас не могу вспомнить ничего конкретного.
– Потому что ничего и не было, – улыбнулась я. И вдруг поняла, что кокетничаю с ним. Это хоть чуть-чуть отвлекало от невыносимого чувства утраты, от постоянного горя. Лицо Джереми будто бы осталось прежним – голубые глаза, большой нос, – но что-то в нем изменилось. Последние десять лет явно оставили свой след. Линия подбородка стала более жесткой, а в уголках глаз появились первые признаки гусиных лапок.
Я допила джин-тоник и жестом попросила официантку принести мне еще порцию.
– А что здесь написано? – спросил Джереми, разглядывая татуировку у меня на запястье.
– Это латынь. «Глас вопиющего в пустыне».
Он потянулся через стол и коснулся внутренней стороны моего запястья, потом повернул мою руку к свету, чтобы лучше рассмотреть надпись.
– Почему ты ее сделала?
– Я ходила на митинг в районе Залива, когда училась в колледже. Помнишь закон, по которому нелегальные иммигранты объявлялись преступниками? – Мне показалось, что Джереми хочет сказать что-то о митинге или о законе, но он просто отпустил мою руку и промолчал. – Ну и вот. Полиция приказала нам разойтись, но я не успела уйти, и меня арестовали. Мне связали руки и посадили на бордюр, ждали, когда подгонят машину. Я в первый раз пришла на протестный митинг и не могла поверить, что меня арестовали. Внезапно до меня дошло, что за меня придется внести залог, и что мама обо всем узнает, и что в моем деле будет теперь запись об аресте. Я пыталась убедить себя, что ничего страшного в этом нет, но в действительности была жутко напугана. Просто ужас. Я сидела, скрючившись, уронив голову на колени, и тогда один из них спросил меня, сколько мне лет. Я сказала, что девятнадцать. Он спросил, где я учусь. Я ответила, что в Стэнфорде. И тогда он развязал мне руки и сказал: «Иди домой, девочка, и не лезь не в свое дело». Я так обрадовалась, что меня отпустили, что даже не подумала ответить ему, что это мое дело, что это дело каждого.
– Уверен, что он догадался, что ты не представляешь особой угрозы для общества. И, скорее всего, ему так же не хотелось там стоять, как тебе не хотелось попасть в тюрьму.
Официантка принесла еще один джин с тоником. Я размешала лед в бокале и отпила из него. Можжевеловый дух сделал свое дело: в животе стало тепло, и я почувствовала, как ослабевает напряжение между лопатками. Все-таки здорово, что я столкнулась с Джереми в этом баре, приятней пить в компании, чем в одиночестве.
– Похоже, тебе нравится быть полицейским? – спросила я.
– Есть хорошие дни, а есть плохие.
– Что такое? Неужели наш герой разочарован?
– Ну, ты же преподавала в старших классах? Думаю, это похожая работа. Иногда чувствуешь, как полезна и важна твоя профессия, а иногда все ужасно. Но платят хорошо и график удобный. Три дня работаю, три – отдыхаю. Я решил, что в эти три свободных дня могу учиться. Хочешь картошку фри? – Он подвинул свою тарелку на середину стола.
– Нет, спасибо, я не голодная. А где ты учишься?
– Хочу поступить в Калифорнийский университет.
– Ты же учился в университете, разве нет?
– Я бросил после первого семестра и пошел в армию.
[26] Я ухожу, я ушел, я уходил, я бы ушел, я уйду (исп.).