– «Таурус», «краун-виктория», «мустанг», «эксплорер». Выбирайте что хотите. – Принтер зажужжал на столе, распечатывая отчет. – Они красили ей все подряд.
– Мне показалось, вы сказали, что мне повезло.
– Могло быть и хуже.
Вряд ли. Накануне я попросила сержанта Васко провести повторный осмотр места преступления, но он ответил, что не может выделить мне помощников. «Здесь у нас не столица и не мегаполис, – сказал он, – у нас ресурсов не хватает». Он как будто испытывал меня, проверял, смогу ли я распутать это дело без помощи его сотрудников, но, как ни странно, чем больше препятствий он мне чинил, тем сильней мне хотелось с ними справиться. Мне не нужно было ничего доказывать, особенно человеку вроде него, особенно с моим послужным списком, и все же именно это я и делала.
– Вы точно не хотите кофе? – спросил Мёрфи. – Я купил недавно очень хороший, эфиопский.
– А это ваша семья? – спросила я, указывая подбородком на фотографию в рамке, где обнимались белокурая женщина и голубоглазый ребенок. Мне хотелось немного пристыдить Мёрфи, намекнуть, что женатый мужчина за шестьдесят не должен так себя вести.
– Да, это мой сын. А это моя сестра, – объяснил он. – Бывшая жена переехала в Сиэтл четыре года назад, поэтому сестра помогает мне воспитывать сына.
Я засунула руки в карманы и попыталась произвести в уме некоторые математические подсчеты.
– Он как будто того же возраста, что и мой мальчик, – сказала я, стараясь скрыть удивление.
– А сколько вашему?
– Ему только исполнилось тринадцать. Он в седьмом классе.
– А в какой школе?
– Ла Контента. А ваш в какую ходит?
– В ту же, что и ваш сын. – Он впервые посмотрел мне в глаза и улыбнулся. У него были густые длинные волосы с проседью, аккуратно зачесанные за уши.
– Может быть, они дружат, – сказал он.
– Сомневаюсь. – Майлз с трудом заводил друзей, именно поэтому он и злился на нас с тех пор, как мы привезли его сюда. – Это большая школа.
– Да, это правда, – ответил Мёрфи. – Ваш сын любит бейсбол? По субботам у нас в парке всегда играют в бейсбол. Будем рады, если ему захочется прийти.
– О! – Я немного растерялась. Я пыталась познакомиться с мамами других детей из школы Майлза, и они вели себя достаточно дружелюбно, но быстро потеряли ко мне интерес, когда выяснилось, что я не могу сопровождать семиклассников на экскурсии, работать волонтером на весенней книжной ярмарке или стоять за столом на благотворительном пикнике. Некоторые из них были домохозяйками, остальные работали с девяти до пяти и могли выкраивать время на подобные мероприятия. Но для меня, с моим графиком, это было нереально. Когда я предложила им попросить Рэя, они страшно удивились. Разве мужчина может продавать выпечку на благотворительном пикнике? Конечно, вслух никто из них ничего не сказал, они просто занялись своим делом, то бишь распродажей выпечки, и не предложили ему поучаствовать. – Спасибо, Мёрфи. Я расскажу Майлзу об игре.
– Хорошо, а я дам знать, если выяснится еще что-нибудь об этой краске. Иногда требуется несколько дней, чтобы определить по краске конкретную модель автомобиля.
Выйдя из кабинета Мёрфи в то утро, я вернулась к своему рабочему столу не прямым путем. Мне не хотелось столкнуться с сержантом, который наверняка начал бы расспрашивать меня о ходе расследования, а мне пока особо нечем было похвастаться. Только тремя частицами краски, один из которых криминалистическая лаборатория Сан-Бернардино уже превратила в газ. Воздух вместо улик.
Джереми
Симпатичный небольшой дом с деревянными садовыми креслами у входа, подвесным колокольчиком на карнизе и деревянным забором вокруг двора. Фиерро называл этот дом «ранчо». «Пора обратно на ранчо», – говорил он, когда мы ходили в боулинг. Он говорил так, будто ему не хочется возвращаться домой, но глаза его улыбались от предвкушения встречи с новой женой и новым домом. На подъездной дорожке стоял серебристый «мустанг-купе», каждый дюйм которого был разбит, помят и поцарапан. Боковое зеркало состояло из мелких осколков, отражавших лунный свет. Имя «Фиерро» счистили с почтового ящика, от него остались лишь призрачные серые линии. Я прошел по узкой дорожке из бетона и постучал в парадную дверь.
С другой стороны послышался звук – кто-то приоткрыл глазок и посмотрел в него. Наконец дверь открылась.
– Что ты здесь делаешь? – спросила Мэри. Из-под рыжих волос смотрели покрасневшие глаза. На ней была белая майка, и я разглядел татуировку у нее на плече. «Лучше смерть, чем бесчестье». Она сделала эту татуировку в подарок Фиерро, как сюрприз, в честь того, что он был награжден Бронзовой звездой[24]. Но подарок ему не понравился, он спросил тогда, зачем она испортила свою прекрасную кожу.
– У тебя все хорошо?
– Нет, у меня все нехорошо. – Ее голос резал, как стекло.
– Прости. Глупый вопрос.
– Он до смерти меня напугал, разбил машину вдребезги, да еще и ржал, пока ее разбивал. Не мог смириться с тем, что у меня останется машина, ничего не хотел мне оставлять, никакой мелочи. Гребаный урод.
Я никогда не слышал, чтобы она ругалась. Она была из тех девушек, которые говорят «о боже!», «какой ужас!», и, когда кто-то рядом матерился, всегда краснела. Это и очаровало Фиерро, он потому и сделал ей предложение. «Подожди, пока не вернешься с войны, – сказал ему сержант Флетчер, когда узнал об этом. – Не повторяй моих ошибок». Но Фиерро никого не слушал, он был без ума от нее. Ей было девятнадцать, она поступила в школу косметологии и мечтала когда-нибудь устроиться в Голливуд. «Я женюсь на этой девушке», – сказал он. Так он и сделал.
– Мне так жаль, Мэри.
[24] Четвертая по значимости боевая награда в Вооруженных силах США.