– Какие лекарства?
– От диабета, болезней сердца, в таком роде. Вам нужно постоянно принимать какое-нибудь лекарство?
– Нет, сэр.
Сальные волосы Фиерро падали ему на глаза. Он смахнул их и глянул вокруг, будто ныряльщик, наконец-то выбравшийся из воды и глотнувший свежего воздуха. Его глаза встретились с моими.
– Привет, – сказал он и широко улыбнулся.
– Послушай, ты что, рехнулся?
– Да это все Мэри, делает из мухи слона!
– Ничего себе муха!
– Горецки, вы знаете этого человека? – спросил Стрэттон.
– Иногда, мне кажется, лучше б не знал.
– Это моя машина, моя! Нет закона, который запрещает мне раздолбать ее в хлам!
Он говорил так, будто произносил неоспоримую истину и будто скоро все остальные осознают, насколько он прав. Как же сильно он отличался теперь от того человека, того мальчишки, с которым я познакомился когда-то в тренировочном лагере в Сан-Диего. Мы вышли из автобуса, еще сонные, в грезах о славе, но голос инструктора по строевой подготовке вернул нас к действительности. «С этого дня, – гаркнул он, – чтобы я не слышал от вас ничего кроме „Да, сэр“ или „Нет, сэр“. Ясно?»
Нас выстроили на плацу и сказали, что делать. Ступни развернуть под углом 45 градусов. Смотреть прямо перед собой. Знать Единый кодекс военной юстиции. Когда мы маршировали к зданию, порыв ветра вырвал у меня из рук документы. Я побежал за ними. Одна из страниц прилепилась на грудь Фиерро, он вернул ее мне. Инструктор заорал, чтобы мы немедленно вернулись в строй, – голос у него был такой высокий, что казалось, будто это кукарекает взбесившийся петух. За что, орал он, что он такого сделал, что ему досталась партия таких тупоголовых мальчишек, как вот эти два болвана? В чем он провинился? Как же он сумеет сделать из нас морпехов?
Я настолько привык к тишине и равнодушию окружающих, что крик инструктора резанул меня, как нож. Мне захотелось побежать обратно к автобусу и вернуться в свой дом на Вэлли-Вью-Драйв, полный сокрушительного, но надежного безразличия. Но Фиерро воспринял вопли инструктора безропотно, сердито уставившись куда-то вдаль. В ту первую ночь, когда мы лежали на койках, которые нас заставили разложить и застелить несколько раз, пока нам не удалось это сделать за одну минуту, я решил шепотом извиниться перед ним за то, что втянул в неприятности, но Фиерро в ответ лишь пожал плечами и признался, что не случилось ничего такого, чего бы не проделывал с ним раньше отец. А когда мы поняли, что оба родом из маленьких городков в Мохаве, расположенных всего в двадцати милях друг от друга, то сразу стали друзьями, как часто бывает, когда тебе восемнадцать и когда ты вдали от дома. Даже когда дела шли туго, когда инструктор поливал нас грязью, называл сучками, педиками и членососами, Фиерро ни на что не жаловался. Но все это было до лагеря Такаддум, до Рамади[15].
Когда почти через пять лет мы вернулись с войны, от его сдержанности не осталось и следа. Он превратился в болтуна, хулигана и фанфарона. Помню, мы пошли выпить в «Джошуа-Три салун» через несколько недель после возвращения домой, и он болтал не переставая. Была холодная январская ночь, в воздухе носилось предчувствие снегопада, но мы вышли из бара в футболках, в которых пришли туда в два часа дня. Холода я не чувствовал, но меня так трясло, что я выронил ключи от машины. Я опустился на колени и искал их в грязи, когда меня ослепили фары полицейской машины. Тест на трезвость я пройти не смог, но Фиерро заболтал шерифа, сказал ему, что мы служили в Ираке, и попросил отпустить меня с предупреждением, свято пообещав при этом, что я не сяду за руль, а вызову такси. Наверное, я должен был испытывать благодарность к полицейскому, когда он согласился, но я чувствовал лишь ярость, сам не знаю почему. Что-то в этом человеке с редеющими волосами, жалостливым взглядом и обвислым животом вызывало во мне сильное желание врезать ему. Я и не догадывался тогда, что когда-нибудь сам стану полицейским, а Фиерро попадет в тюрьму.
Стрэттон отвел Фиерро в камеру предварительного заключения и запер двери. Я смотрел на него сквозь металлические прутья, недавно выкрашенные в веселенький голубой цвет. Я не знал, как ему помочь, как разгрести бардак, который он устроил.
– Не волнуйся, меня скоро выпустят, – ухмыльнулся Фиерро. – Ну а пока пообщаюсь с помощником шерифа Горецки и другими официальными лицами.
– Смотри у меня, артист. Чтобы больше не вляпывался ни в какое дерьмо, ты понял?
Нора
Настала моя очередь. Я шагнула в комнату, залитую серым светом, но старалась не смотреть до последнего. Как только я загляну в гроб, смерть отца станет неотвратимой реальностью, мне придется с ней смириться. Простой гроб из лакированного дерева без каких-либо украшений. Отец лежал, накрытый белым погребальным саваном. Бледное лицо, на правой щеке синяк, губы плотно сжаты. «Что ты в тот день хотел мне сказать?» – прошептала я. Он редко звонил в середине рабочего дня, но не настолько редко, чтобы встревожиться. Только теперь, в этой душной комнате, где за моей спиной вполголоса переговаривались работники морга, я начала осознавать, как велика моя потеря. Я стояла у гроба с ноющим в груди сердцем, пока не пришло время уходить.
Снаружи так слепило солнце, что пришлось прикрыть глаза рукой. Воробышки, шумно хлопая крыльями, слетелись на эвкалиптовое дерево на краю парковки. Мужчина в коричневом костюме стоял рядом с катафалком, чьи распахнутые задние дверцы напоминали пасть голодного зверя. Сестра с семьей уже сидели в своем кадиллаке, но мама ждала у моей машины. Я вставила ключ в замок зажигания, и тишину разорвало нарастающее скрипичное крещендо. Я выключила радио.
В обрушившейся тишине мама сказала:
– Все неправильно.
У мамы все всегда происходило неправильно. Она покинула родную страну вместе с семьей, но страшно тосковала по тому, что не смогла взять с собой. Скучала по старому дому, по друзьям детства, по крику муэдзина на рассвете. Независимо от того, насколько экстравагантной получалась ее стряпня, она каждый раз оставалась ею недовольна, всегда не хватало какого-то важного ингредиента и вкус получался не тот. Свадьба сестры спровоцировала у нее приступ ностальгии, благодаря чему наш дом превратился в восточный базар, где можно было украсить себя татуировкой из хны, полюбоваться на вышитые пояса, латунные подносы и паланкин для молодоженов. Маме пришлось отказаться от многих традиций, и чем больше проходило времени, тем более значимыми для нее они становились.
Это касалось и похорон. На ее взгляд, мы с сестрой организовали все неправильно, не так, как полагалось. Ее шокировал тот факт, что тело отца пролежало в морге четыре дня, прежде чем его передали нам. «Мертвым место в земле», – повторяла она снова и снова, хотя ни я, ни Сальма ничего не могли изменить, нужно было дождаться результатов вскрытия и необходимых документов. Когда тем утром мы приехали в морг, мама как будто удивилась, что нас встретили только трое сотрудников.
– А как было бы правильно? – спросила я.
– Они должны были совершить молитву, в мечети. Внести его внутрь и помолиться о нем. А потом ваш дядя и Тарек… как называется, когда идут на кладбище?
– Похоронная процессия?
– Точно. Они должны были возглавить похоронную процессию, а мы пришли бы к могиле на следующий день. – Она осуждающе посмотрела на меня, будто я была виновата в осквернении священных традиций. – Но здесь все делают не так.
Внезапно я поняла, что никогда еще не хоронила никого из знакомых, у меня не было опыта столкновения со смертью. Мне не с чем было сравнить, в отличие от нее. Мама потеряла обоих родителей и тетю еще до того, как ей исполнилось двадцать. Их фотографии стояли на комоде у нее в спальне рядом с другими семейными фотографиями из Касабланки.
[15] Город в Ираке.