– Прости, мам.
Телефон зажужжал, пришло сообщение от подруги Элизы. «Думаю о тебе сегодня», – писала она. Мои подруги из Сан-Франциско не смогли приехать на похороны. Элиза преподавала и не могла отпроситься; Анисса уехала в командировку в Техас и не могла отпроситься; Марго выступала на музыкальном фестивале в Питтсбурге и не могла отпроситься. Я попыталась подавить разочарование, но оно продолжало подступать к горлу, как желчь. Теперь понятно, какой освобождающей может оказаться смерть: она заставила всех вокруг меня исчезнуть. Возможно, они боялись показаться навязчивыми или бестактными в это скорбное время, поэтому просто написали короткие сообщения с соболезнованиями и спросили, чем можно помочь. Вопрос, на который нет ответа.
В зеркало заднего вида я заметила, что катафалк тронулся с места. Я не видела, как в него загружали гроб, и эта оплошность вызвала во мне странное чувство вины, как будто я подвела отца.
– Они должны были подать нам какой-нибудь сигнал, – сказала я и, выехав с парковки, пристроилась за машиной сестры. Катафалк выехал за металлические ворота морга Исламского центра и помчался к выезду на автостраду на Вермонт-авеню. Стояла первая неделя мая, и жакаранда уже цвела, деревья покрылись ярко-фиолетовыми цветками. По тротуарам сновали торговцы и пешеходы. В правом ряду на въезде грузовик столкнулся с кабриолетом, поток машин медленно перетекал в левый ряд.
– Твой отец ненавидел автострады, – сказала мама, наблюдая за суматохой на дороге. – Когда мы только переехали в Калифорнию, он хотел, чтобы я везде его возила. Я все время нервничала из-за аварий.
– Поэтому он не хотел уезжать из пустыни?
– Ему не нравился Лос-Анджелес. Там полно сумасшедших водителей.
– Знаешь, в чем ирония, мам? На Шестьдесят втором шоссе в три раза опасней, чем на обычных дорогах Калифорнии. До этой недели я не знала об этом. Так что мы могли бы жить в Лос-Анджелесе или где-нибудь еще, и папа был бы в безопасности. Никто из местных психов ему бы не угрожал.
– Но он любил пустыню. Мальчиком он каждую весну ездил в Марракеш навестить бабушку. И еще он любил походы по парку Джошуа-Три, ты же знаешь.
– Джошуа-Три – это не Юкка-Вэлли.
– Всего шестнадцать километров пути.
– Можно и сто шестьдесят проехать, если очень надо.
Мы уже доехали до Восточной транспортной развязки Лос-Анджелеса, чтобы выехать на 60-е шоссе. Было чуть больше одиннадцати утра, по почти свободной автостраде с огромной скоростью неслись машины, и мама в панике хваталась за ручку над пассажирской дверью каждый раз, когда какая-нибудь из них со свистом проносилась мимо. Телефон зажужжал в подстаканнике; еще одно сообщение. Я взяла его.
– Нора, ты же за рулем!
– Ничего.
Я глянула на экран. Снова соболезнования. Я бросила телефон обратно в подстаканник. Даже теперь, через месяц после того, как Макс сказал мне, что ему нужно время, чтобы подумать, понять, чего он хочет, сердце каждый раз сжималось, когда приходило какое-нибудь сообщение. Мне так хотелось услышать его голос, услышать, что он любит меня и что все будет хорошо. В глубине души я по-прежнему надеялась, что он предпочтет меня своей жене.
– Хочешь, я прочту тебе?
– Что? А, да, конечно.
Мама взяла мой телефон.
– Это от Андреа. «Прости, что не могу быть с тобой сегодня, но…» А как прочесть остальное?
– Надо разблокировать телефон.
– Скажи мне пароль.
– Не надо, я прочту потом. Мы почти приехали.
Вслед за сестрой я въехала на территорию кладбища Роуз-Хиллс, проехала вниз по идеально ухоженным дорожкам к участку Сидар-Крест-Лоун. Рядом с парковкой росла дубовая роща, на деревьях шелестела свежая весенняя листва. За рощей лужайка спускалась в долину, покрытую ярко-зеленой травой, хотя весна стояла засушливая.
– Какое огромное, – прошептала мама, глядя на могилы, которых было и вправду бесконечное множество. Потом она закрыла лицо руками и заплакала.
Я потянулась к маме через перегородку, разделяющую сиденья, и коснулась ее колена. Все-таки странно, я так легко плачу, когда смотрю «Маленький домик в прериях»[16] или когда слушаю Умм Кульсум[17]. А теперь у меня стоял комок в горле, ныло сердце, но при этом ни слезинки. Что со мной? Почему я не могу горевать, как все остальные?
Я сидела рядом с мамой, ждала, когда у нее хватит сил открыть дверь машины и выйти. Тарек и Сальма уже ждали нас, он в черном костюме, она в синей рубашке и длинной юбке до щиколоток. Близнецы были в торжественных нарядах, которые обычно надевали на школьные концерты. А мама с головы до ног была укутана в белое. Вдовий белый цвет. Цвет одиночества. Цвет скорби. Мы пошли по тропинке к могиле, и звук наших шагов нарушил тишину, царившую в этой части кладбища. Садовник, выпалывавший сорняки, остановился и уставился на нас.
Сальма повернулась ко мне.
– Ты не забыла шарф?
– Нет, конечно. – Я полезла в сумочку, но шарфа в нем не было. – Кажется, я оставила его в машине. Схожу за ним.
[16] Сериал 1974 года (9 сезонов) о семье американских первопроходцев, путешествующих по еще неизведанной земле.
[17] Египетская певица и актриса. Одна из наиболее известных исполнителей в арабском мире.