– Не понимаю, – сказала Сальма. – Просто не понимаю. Что я ему такого сделала?
– Ничего, – ответила мама. – Это не твоя вина.
– И не моя тоже, – сказала я, глядя на маму, но та не обратила внимания на мои слова; она не отводила взгляда от Сальмы.
– Ты решила, что будешь делать? – спросила сестра.
– Ты о чем?
– А ты как думаешь? О деньгах, которые он тебе оставил.
– С каких это пор тебя так волнуют деньги? Или это Тарек интересуется?
– Дело не в деньгах.
– А в чем тогда?
В зале погасили свет, зрители затихли. Сальма повернулась ко мне.
– Я осталась здесь с ними. Я пошла в стоматологическую школу. Я ухаживала за отцом, когда ему удалили катаракту. Я делала все, что он хотел, пока ты… – она неопределенно взмахнула руками, – …шаталась по музыкальным фестивалям. И вот все деньги он оставляет тебе. Да ты даже на нормальную работу не можешь устроиться!
Оскорбление сестры все еще звенело у меня в ушах, когда пожилая женщина сзади нас выразительно откашлялась. Я наклонилась к Сальме и прошептала:
– Хочешь обсуждать это прямо здесь?
– Какая разница, где это обсуждать?
– Он ведь не все мне оставил. Вам с мамой достался его бизнес.
– Да, это так заботливо с его стороны не лишать нас хотя бы этого.
Я взглянула на маму в надежде получить от нее хоть какую-то поддержку или хотя бы сочувствие. Но она положила руку Сальме на колено, как будто просила у нее прощения.
– Твой отец никогда не говорил, что изменил завещание, – вздохнула она. – Я бы не позволила ему, если б знала.
– Какая разница, он все равно это сделал, – сказала Сальма. – Нора всегда была его любимицей.
Сколько же злости было в ее голосе! Сколько обиды! Но с чего она взяла, что отец любил ее меньше? Разве он не читал ей те же книги, не водил ее в те же парки, не играл с ней в те же настольные игры? Разве он не возил ее каждое воскресное утро за пятьдесят километров в Палм-Спрингс на подготовительные курсы для поступления в колледж, а потом ждал два часа, чтобы отвезти обратно? Разве он не оплатил стоматологическую школу? И ее свадьбу в округе Ориндж? И разве он не присматривал за близнецами, когда она уезжала на конференции? Разве он любил ее меньше?
– Послушай, – сказала я, – я ничего у него не выпрашивала.
Мой голос потонул в звуках фортепианной увертюры.
Женщина, сидевшая на ряд позади нас, наклонилась вперед и шикнула.
– Ну и что, что не выпрашивала, – проворчала Сальма. – Мне теперь что, пожалеть тебя? И почему ты всегда в чем-то обвиняешь Тарека?
– Сколько раз мне повторять одно и то же? Я ничего не знала о страховке. Не понимаю, почему ты так злишься, я ничего не сделала. А Тарек всегда…
Чья-то холодная рука схватила меня за плечо, и я вздрогнула от неожиданности.
– Или замолчите, или выйдите из зала, – сказала женщина. У нее были темные глаза и коса, заплетенная набок. Будто постаревшая миссис Нильсен, моя первая учительница, вдруг возникла передо мной.
– Уберите руку, – резко ответила я.
Занавес поднялся. На сцене стояли король и королева, они любовались маленькой принцессой, спящей в колыбели. Меня настолько выбили из колеи обвинения сестры, что было трудно сосредоточиться на пьесе. К тому же костюмы были сшиты кое-как, а лица детей слишком сильно раскрашены. Когда одна из фей преподносила свой дар Авроре, она чихнула, и зеленые блестки разлетелись в разные стороны, только в колыбель не попали. Хорошо хоть, спектакль оказался недолгим. За сорок пять минут принцессу прокляли, укололи веретеном, заколдовали и заперли в королевском дворце. Аида и Заид наконец появились как ночные стражники: они спали, когда принц прошел мимо них в спальню принцессы. Поцелуй, проклятье снято, и зал взорвался аплодисментами.
Как только занавес закрылся, я снова повернулась к сестре, но Сальма, проигнорировав этот мой жест, энергично прокладывала себе путь к выходу. Ей очень хотелось, чтобы я исправила ситуацию, но, даже если бы я могла это сделать, это не изменило бы папиного выбора и того, что он о нас думал. Он считал, что Сальма справится без его помощи, а я – нет. Но ей казалось, что это значит нечто совсем другое: что он любил ее меньше, чем меня. Я вышла на улицу, небо казалось мутно-оранжевым, а воздух – тяжелым от жары. Сальма стояла у качелей, и в глазах ее блестела зависть, которая не позволила мне больше произнести ни слова.