Охэйо недоуменно взглянул на него и вдруг улыбнулся.
– Я всегда считал себя храбрым юношей. В смысле, если меня схватят какие-нибудь враги и начнут пытать, я буду только смеяться им в лицо. Только ЭТА боль оказалась столь сильной, что я просто не мог её выдержать. Если я бы мог от неё избавиться, предав тебя, например, я бы это сделал. Так что – извини. Я могу предать тебя.
Лэйми молча смотрел на него. Вдруг Охэйо засмеялся.
– Должно быть, от боли у меня помутилось в голове. Просить извинений за возможное предательство... Как будто предательство можно простить. Ну не кретин ли я?
– Но ты же не хочешь...
– Нет, не хочу. До тех пор, пока могу терпеть. А терпеть я смогу немного. Ну-ка...
Охэйо поднял кинжал и вдавил острие в свою кожу, на сей раз – очень осторожно. Вновь вспыхнуло белое сияние – чистый, пронзительный свет. Охэйо прикусил губу, его лицо стало напряженным, словно высеченным из камня, по телу пробегали быстрые, короткие судороги. Наконец, взвыв, он зашвырнул кинжал в угол комнаты.
– У! Знаешь, боль, сама по себе, не страшна. Я испугался, что сойду с ума... и, может, так могло быть. Как бы то ни было, но я трус. Я даже и молчать не смог. А парень должен страдать молча...
– Почему?
– В самом деле? Я не знаю. Просто мне кажется, что так должно быть. В первый раз такого не было, помнишь? Так что мы с Сс`нг`г`хаа – теперь собратья по плоти. Я представляю, ЧТО он чувствовал. Брр! Никогда не думал, что придется бояться серебра. Мы с тобой – тоже теперь оборотни. Ещё нам надо бояться осиновых кольев, чеснока, соли, солнечного света, проточной воды, священных символов... что там ещё? – и при этом даже не иметь возможности перекинуться каким-нибудь саблезубым енотом. Теплой крови я, правда, тоже не хочу. Лет в пять я её попробовал – своей, конечно, просто из любопытства. Мне не понравилось, Лэйми. Её, правда, было две капли, но всё равно... забавно знать, что эти глупые легенды на самом деле – правда. Что ж, мне по заслугам. Мне отмщение и аз воздам...
– Что?
– Так говорил Бог. То есть, так написано в книгах хониарских староверов. А если и остальное в них – правда, то мне придется провести вечность в котле с кипящей смолой...
– За что? Ты же не сделал ничего такого ужасного...
– Ну да. Всего-то убил сотни три человек при защите той деревушки. Не бандитов даже. Таких же жителей.
– Но благодаря этому ты воссоздал Империю Хилайа. А она...
– Самое счастливое государство из всех, известных Харе. Лэйми, я это знаю. Только в эсхатологии не бывает спасительного зла. Там важно, ЧТО ты делаешь, а не почему и зачем. Да и без этого... Я смеялся над людьми, которые были лучше меня, – и заставлял смеяться остальных, что куда хуже. У меня было столько девушек, что так вот сразу я не назову всех. Я занимался с ними любовью сутками напролет...
– А что в этом плохого?
Охэйо улыбнулся.
– Для девушек – ничего, но я потратил массу времени попусту. Ну, не совсем попусту, но всегда полезно немного себя ненавидеть. Чуть-чуть. Хотя бы за лень. Я не сделал ни одной вещи, которая казалась бы мне совершенной. Наверно поэтому я сделал так много. А вот если бы я целовал себе руки и ноги и говорил: «Ах, какая же я прелесть!» – я бы давным-давно был мертв. Как, кстати, и ты. Тут нужна верная пропорция: знать, что ты на самом деле сделал много, и знать, что этого всегда недостаточно. И не будет достаточно. Никогда.
– У тебя явно плохое настроение.
– А от чего ему быть хорошим, Лэйми? Здесь нет ни одного красивого уголка. И мне не нравится это место, ловушка, лишившая меня тела. Я знаю, что не смогу её покинуть, но я хочу. Интересно, может ли сознание харранца переселиться в чье-нибудь тело насовсем?
– По-моему – нет.
– Мэтлай говорил то же. Но интересно было бы...
– А как же сознание того, в чье тело ты переселишься?
– Я же просто рассуждаю, Лэйми. Мое тело – даже такое – мне нравится. Оно красивое, выносливое и сильное. И я не хочу попасть в тело, которое лет через пятьдесят или того раньше утратит эти удобные свойства, а других тел за пределами Хары нет. Есть о чем подумать...
– А кинжал? – Лэйми осторожно поднял оружие.
– Не думаю, что даже с его помощью здесь можно кого-то убить. Зато это единственное в Харе орудие пытки. Только вот какой нам с того толк? Даже если бы здесь было полно врагов, из которых нужно выпытывать военную тайну, я бы, наверно, не смог. По-моему, никому из харранцев не стоит даже и знать. Мало ли что дойдет до Маахиса...
Лэйми осторожно попробовал острие на своей ладони. Оно вошло на полдюйма, легко, словно в воду, – и в то же мгновение в руку словно загнали миллионы раскаленных игл. Лэйми, вскрикнув, отбросил оружие. Ему понадобилось время, чтобы восстановить дыхание и понять, что боль прекратилась. Сколько выдерживал ЭТО Аннит? Десять секунд? Пятнадцать? Немыслимо...
– Я бы тоже... не смог, – смущенно признался он, понимая, что краснеет сам. – Но я даже мгновения не смог терпеть, а ты...
– Я сильный, Лэйми. Гораздо сильнее тебя. Ты знаешь, что я не хвалюсь. Это правда. Но это всё относительно. Я, ты, Мэтлай – все мы имеем свой предел. Я стараюсь узнать, где границы моих возможностей – просто чтобы не делать напрасной работы – но это трудно. Иногда так хочется себя похвалить... к тому же, иногда бывает, за что... – Охэйо встал, томно потянулся и зевнул. – Мне кажется, мы не навсегда в Харе. А сейчас я хочу спать. Больших и приятных снов, Лэйми.