Собрав немногочисленные вещи, они вышли на перрон, затерявшись в толпе пассажиров. Открылись ещё одни двери, за ними был эскалатор. Он вынес их к небольшой восьмигранной площадке, окруженной деревьями и погруженной в туманный полумрак – густая зелень, пронизанная желтыми солнечными прожилками. И лишь тогда Олько расплакался, словно испуганный ребенок.
8.
Вечером того же дня он, сытый и счастливый, валялся нагишом на крыше дома дяди Нэйит, плоском куске сланцевого плитняка, восемь на пятнадцать шагов, ничем не огороженном. Подняться сюда можно было лишь с балкона отведенной им комнаты. Она занимала верхний из двух этажей дощатой башни, поднимавшейся над покатой сланцевой крышей собственно дома – тоже двухэтажной каркасной громадины, опоясанной галереей и обшитой, как и башня, белыми и темно-зелеными гладкими досками. Вечер и тут был на удивление жаркий, так что Нэйит затащила толстый матрац на эту крышу и устроилась вместе с ним на углу – так, чтобы без труда видеть всё вокруг. Она лежала на животе, положив голову на скрещенные руки, так что двигались лишь её глаза. Внизу лежал просторный пустой двор, затопленный темнотой сумерек и расчерченный квадратами льющегося из окон золотистого света. Двор окаймляла высокая стена, сложенная из серого камня, за ней темнели невысокие деревья с плотной листвой. Над головой было лишь безграничное небо, усыпанное невероятно яркими синими, охристо-красными и золотыми звездами – они протягивались нитями, сгущались облаками на фоне причудливо вырезанных, голубовато-серебристых и розовато-палевых туманностей – и даже ещё не погасшая заря, тлевшая на западе, не могла умерить их блеска.
Откинувшись на спину, так, чтобы небо заняло весь обзор его глаз, Олько испытывал ни с чем ни сравнимое счастье – раскинув руки, чувствуя теплый влажный ветер, мягко обтекавший его нагое тело и такое же мягкое давление матраца на лопатки он представлял, что летит в эту звездную бездну, всё быстрее, – и его сердце сладко замирало от этого. А повернув голову, он видел далекие – очень далекие – увалы на юге и на севере. Несмотря на расстояние, они казались очень четкими, лишь чуть выше линии горизонта, – на уровне его глаз. Эта крыша была самым высоким местом на несколько десятков, наверное, миль вокруг – и, валяясь на ней с подругой, Олько испытывал ни с чем ни сравнимое, хотя и безосновательное, чувство собственной исключительности. Под ним раздавались мирные домашние шумы, а откуда-то из-за его пяток доносился невнятный гул города.
Перебравшись на другой угол крыши он увидел роскошную россыпь огней, сбегавших по склону исполинского холма к окруженной бледным ореолом ксеноновых солнц гавани, полной крохотных отсюда кораблей, застывшую на востоке огромную волну поднимавшейся ночи, – и паривший в ней, низко над горизонтом, огромный, оранжево-красный диск полной восходящей луны. К нему тянулась зыбкая, смутная дорожка. Потом он вернулся туда, где за окаймлявшей двор полосой деревьев склон холма круто падал вниз и только где-то бесконечно далеко, между отрогами холмов, тоже блестело смутное море – уже другой океан, попасть в который из этого можно было лишь проплыв десятки тысяч миль – и то, что он был сейчас, наверное, единственным парнем, видевшим их одновременно, тоже стало неотъемлемой частью его радости.
Дядя Нэйит – в прошлом капитан крейсера, а ныне владелец крупной судоходной компании, – произвел на него очень глубокое впечатление. Он на него, возможно, тоже – во всяком случае, ожидаемые слова о беспутных племянницах, подбирающих всякую гадость, произнесены так и не были. Более того, капитан (так его все тут называли) спокойно выслушал сбивчивую историю явно спятившего молодого человека, – после чего Найко без особого удивления узнал, что с одержимыми сталкивался не только он один, и что ему, возможно, повезло больше, чем всем остальным. Затем ему было предложено завтра же явиться к начальнику службы безопасности, который подберет ему подходящего наставника, – а тот, в свою очередь, поможет молодому человеку приобрести подходящую к его способностям работу. Олько не слишком это нравилось – в конце концов, он не хотел расставаться с родителями – но у него хватило ума не спорить. Это было всё равно бесполезно – да и просто глупо. Так или иначе, он должен начать жизнь заново – потому, что изменился сам.
Противоборство у зеркала заняло больше десяти часов – всё это время его душа плыла в смутных объятиях кошмаров, слишком реальных для сна. Олько не мог их описать – но не потому, что он плохо их помнил. Напротив, все эти вещи отлично сохранились в его памяти, – но ему не хватало нужных слов, и хотя бы их он должен был узнать.
Во время этих видений он испытал вещи, казалось бы, невозможные. Олько был готов поклясться чем угодно, что его мозг не мог породить их, – он просто на такое не способен. Более того, он был уверен, что мир, который он видел, а может быть, и несколько миров, и в самом деле существуют – конечно, не в этой реальности, а где-то ещё, далеко, но тут он понимал немногое. Однако теперь он знал, что обладает силой, которая позволила ему пройти через это. Капитан предложил ему записать всё увиденное, систематизировать, и потом втроем спокойно обдумать. Но никому не показывать – потому что есть вещи, о которых лучше молчать.
9.
Уходили в Море Снов вместе – но возвращались из него поодиночке, потому что у каждого сна был свой срок. Однако, едва Лэйми успел добраться до своей комнаты, в ней появился Охэйо – с влажными, ещё не успевшими высохнуть волосами. Он ухитрялся выглядеть веселым и злым одновременно. Отмахнувшись от вопросов Лэйми, он, в свою очередь, стал расспрашивать его. Когда Лэйми рассказал всё, Аннит вдруг рассмеялся.
– Похоже, здесь произошла путаница, – успокоившись, сказал он. – Я думаю, моё приключение подошло бы тебе куда больше. А твоё, соответственно – мне. Впрочем, и так всё вышло совсем неплохо.
– Так что же с тобой было?
– Я стал двенадцатилетним мальчишкой. Само по себе это, наверно, хорошо, – но, во-первых, он был исполосован кнутом от плеч до пяток, во-вторых, заперт в вонючем подвале, и в-третьих, этот подвал принадлежал какому-то извращенцу, который решил с ним позабавиться, – Охэйо вновь рассмеялся, теперь уже зло. – Должно быть, он здорово удивился, когда смирный мальчик пнул его между ног изо всех сил, какие у него только были. Потом, правда, стало уже не так весело. Он быстро очухался и попробовал меня задушить. Я выцарапал ему глаза – они совсем не такие прочные, как мне казалось, – и он тут же сдох. Надеюсь, что от боли.
– Тебе не кажется, что это – немного слишком?..
– А что мне ещё было делать? Нельзя так обращаться с детьми – у меня кожа оказалась едва ли не наполовину ободрана. Я бы сломал ему шею, но у меня не хватило сил. Я сделал то единственное, что мог. Ничего больше. Потом на шум прибежали охранники. У этого гада под подушкой был пистолет. Я убил их, а когда сбежались остальные – убил остальных. Их там и было всего пятеро. Но зато дом, Лэйми... в жизни не видел столько барахла. Я хотел его поджечь, но передумал – вещи ведь не виноваты, что достались мерзавцу. Я просто собрал что поценнее в сумку и смылся. На этом всё кончилось. Я очнулся здесь, – а тот мальчишка, надеюсь, справится там. Хорошо, что я мог управлять его телом с самого начала. Иначе... – Охэйо поёжился. – Но, так или иначе, работа сделана. И хорошо сделана. И у тебя, и у меня. Уф!
– Аннит, а как это всё получается? – осторожно спросил Лэйми. – То есть, принимается это естественно, но я не могу объяснить, что со мной происходит.
– Я могу попробовать – так, как мне представляется, но это представляется очень логичным. Как ты знаешь, частицы иногда взаимодействуют с помощью виртуальных частиц – точно таких же, только не имеющих массы. А взаимодействия между самими виртуальными частицами не несут и энергии – хотя обмен информацией происходит, только мы его, естественно, не видим. Теперь представь, что частицы нашего мозга так организуют этот обмен, что возникает как бы их копия – клубок волновых квантовых функций, биллионы импульсов отражаются от мгновенно возникающих и тут же гаснущих виртуальных зеркал. Это и есть душа. Остальное уже просто – наполовину ты был там, наполовину – здесь, в Харе; виртуальная квантовая сущность, копия твоего сознания, разделилось на две, в то же время единых. Это давным-давно известный эффект. Другое дело – найти вторую подобную сущность и слиться с ней. Это гораздо труднее и в естественной физике, конечно, невозможно. Однако, если представить, что квантовые функции имеют голографические свойства, то есть, каждая точка пространства содержит полное их описание, то... – Охэйо продолжал рассуждать, но уже скорее для себя, увлеченный открывшейся перспективой. Лэйми плохо знал квантовую механику и не мог понять, как одна частица может «чувствовать» поведение другой, не обмениваясь с ней энергией, – не говоря уж о неисчислимом их множестве, составляющем его душу или мозг. Но он чувствовал, что сможет понять это – если проживет ещё миллион лет.
10.
Когда Охэйо ушел, Лэйми вновь растянулся на постели и задумался. Вдруг он с удивлением понял, что ему скучно. Никаких дел не было. Единственное, что он мог сделать, – поговорить с другими харранцами из его группы, но они ещё не вернулись или пошли сперва в какое-то другое место. Теперь он начал понимать, почему «надводная» жизнь Хары так бедна: именно это заставляло её обитателей вновь и вновь уходить в Море Снов, делая то, для чего они здесь собраны. Всё это, конечно, хорошо, но вот что делать ему? Сейчас? Не придумав ничего лучшего, он сам отправился к Охэйо – в надежде, что тот сможет найти ему занятие получше.
Аннит сидел на полу своей комнаты, глубокомысленно трогая пальцы босых ног. Взглянув на Лэйми, он улыбнулся.
– Помнишь серебряные колечки, которые так тебе не нравились? Так вот: Харе они тоже не понравились. Их нет. И дырочек для них тоже нет, – он растопырил пальцы ног. Перепонки между ними были совершенно целыми.
– Неужели это тебя огорчает? – удивился Лэйми.
– Как бы сказать... Я отдал за них пятьдесят марок, не говоря уж о том, что всё это было больно. Дырочки, правда, ужасно чесались, а кольца цокали, когда я ходил босиком. Короче, я рад от них избавиться. Но из того, КАК они исчезли, следует, что это тело – уже не моё собственное. Как и твоё.
– А что же?
– Имитация. Неизвестно что. Что ещё мы могли потерять? Мы даже ведь не помним, – Охэйо со злостью хватил кулаком по стене. – Мне даже не больно. У, дрянь! – он выхватил кинжал и ударил в собственную ступню.
В следующий миг вспыхнуло белое пламя.
11.
Это походило на взрыв: яростный конус белого, ослепительного света. Охэйо вдруг коротко, пронзительно вскрикнул. Лэйми успел заметить, что кинжал прошел насквозь: в ступне открылось сияющее отверстие, потом оно мгновенно затянулось. Охэйо выронил кинжал и удивленно смотрел на свою босую ногу. Никаких следов раны не осталось, но сам он вдруг покраснел – так сильно, как краснеют только люди с белой кожей. Лэйми увидел, что даже его предплечья залились краской.
– Извини, – пробормотал Аннит.
– Почему? За что? – Лэйми ошарашенно смотрел на друга.