Следующим вечером Оксана, зажав в руке пакет, шла по огороду вдоль забора. Она высматривала расшатанную доску. Как-то ведь сосед попал к ней во двор.
У теплицы она замерла. Сквозь мутную пленку виднелся силуэт какого-то мужика. Пузатенький силуэт, уже знакомый. Помахивая тяпкой, он приблизился к выходу и толкнул дверцу.
– Вы… что себе… поз… – Оксана взмахнула руками, пакет выскользнул, булькнул об кочку.
– А кто к нам пришел, кто к нам пришел!.. – расцвел мужичок, отряхивая ладони. – А мы с Верочкой уже все посадили.
Из Оксаниной теплицы появилась незамеченная дотоле Верочка, такая же кругленькая и благодушная. Она мелко покачала головой, просеменила к пакету, заглянула внутрь, понюхала содержимое, ловко свернула в тюк и сунула Оксане.
– Завтра, детка, завтра, – проворковала Верочка. – И колбаски пожарим.
Оксана, прижав к груди сверток с бутылкой и батоном колбасы, молча смотрела, как пухляши скрылись за теплицей и, поскрипев забором, переместились на свою территорию. Зажурчало радио, Оксана пришла в себя.
– Пожарите, еще бы, – пообещала она в воздух. – Завтра я вызову какого-нибудь мужика заколотить тут все намертво.
Но за время рабочего дня найти свободные руки не получилось.
«Ладно, – думала Оксана, устало шагая от остановки под набухшим свинцовым небом, – сама как-нибудь». Банку с гвоздями она видела в подсобке. Должно быть, где-то там есть и молоток.
На повороте к дому она расширила ноздри: одуряюще пахло жареной колбасой. Оксана ускорила шаг, потом побежала. Разболтанная ручка родной калитки привычно ушла вниз, но дверь не поддалась. Оксана приналегла, надавила плечом. Тщетно.
Она подтянулась на пальцах и заглянула поверх забора в собственный двор. В желтом квадрате распахнутого окна просматривалась кухня. Рядом с бутылкой на скатерти стоял радиоприемник. Тихая мелодия сопровождала шкварчание колбасы.
– Эй, – сипло крикнула Оксана. – Эй, вы… там… Слышите меня?!
Откуда-то сбоку скользнула кругленькая тушка, бесшумно закрыла окно и задернула шторы.
Оксана сползла по забору, прижалась лбом к шершавым доскам и сфокусировала взгляд. Там, в щели между замком и опорой, видны были толстые, крепко сидящие в дереве стерженьки гвоздей.
Наталья Чернова
Сливовый сад
Первая трещина образовалась под коленкой.
Анна прикоснулась прохладными пальцами к длинной, чуть изогнутой красной линии – не болит. Впрочем, сама мысль об этом – атавизм, ведь с болью как с явлением человечество давно покончило. Мир был полон улыбок.
«Радость и юность – основа всеобщего счастья!» – такой лозунг был начертан на въезде в переулок, где стоял дом Анны. В котором она жила одна.
Когда-то их было двое. Он носил имя Эней и преподавал курс этики и эстетики радости. Однажды попросил юную студентку помочь донести до хранилища бумаги, а по пути сделал предложение. «Радость нельзя откладывать на потом!» – сказал он ей твердо.
И действительно, жизнь Анны и Энея была сладкой, похожей на сок сливового варенья, что варила Анна в августе. Эней, правда, не слишком жаловал сливу и терпеть не мог ходить за ягодами на рынок, где торговали мужики с хитрыми глазами и фальшивыми улыбками. Да никто и не знал, где тот сливовый сад, откуда эти ягоды, похожие на шишки на лбу, на синяки.
Однажды за обедом Эней наклонился, уронил руку под стол, нащупал там что-то и изменился в лице. Улыбка вскоре всплыла на свое место, но глаза оставались настороженными. Он перестал откликаться, когда Анна звала его, подолгу засиживался в библиотеке, потерял аппетит. Неулыбающиеся глаза Энея обросли сеточкой морщинок, волосы посерели.
А в сентябре Эней исчез. Анна зашла с расспросами в университет, но его коллеги только пожали плечами и подбодрили, улыбаясь: «Что ни делается, все к лучшему!»
С тех пор ее дом затих, слышно было лишь тиканье ходиков Энея, которые оставил он в спальне. И тогда Анна начинала странно томиться, что-то теснилось в ее груди, что-то важное словно ускользало от ее внимания, как черная точечка на периферии зрения, как то, что в книжках называлось грустью.
И вот – трещина. Красная царапина под коленкой. Дикая, нездешняя отметина на белоснежной коже. Но ведь не болит!
Анна надела юбку подлиннее и отправилась на прогулку. Летний ветерок приятно освежал лицо, развевал густые волосы цвета меди. Впрочем, она заметила, что пряди теряют цвет, хотя и сверкают на солнце. Неужели еще несколько лет – и медь сменится серебром?
Анна читала, что когда-то человечество включало так называемых стариков, но представить, что это такое, не могла. Неведомые старики казались ей чем-то похожими на ящериц в траве – мелкими, шустрыми, востроглазыми.
…Вторая трещина, на животе, была крупнее, толще. Ее края вскоре высохли и загнулись, как ветхая бумага. Анне пришлось сменить блузку на толстый свитер. Не болело, но было противно. Впервые в жизни Анне не хотелось на себя смотреть. И почему-то было важно, чтоб эту трещину не увидели другие.
Как-то утром Анна уронила на стол кофейник, черные реки потекли по белоснежной скатерти. Но она этого не заметила, потому что уставилась на сеть трещин на обеих руках. И что теперь? Перчатки? Даже летом?