Днем мы уходим в парк, который в лес превращается, если долго идти. Отыскиваем место, которое сами себе присмотрели. Начинаем игру.
Одна из нас притворяется мамой, ложится на землю, закрывает глаза и руки на грудь складывает. Другой достается роль кого-то из родственников, она на колени садится возле лежащей и навзрыд принимается плакать (иногда, если слышим, как кто-то мимо идет, плачем потише). Третья, играя саму себя, возле стоит и смотрит на все безучастно.
Вот так мы стоим, плачем, лежим минут по сорок. Иногда позы и роли меняем. Пускай сначала может так не показаться, но игра непростая.
Маме становится хуже. В этом году у нее случилось два инсульта (мы это слово запомнили так же, как погребение). Первый раз скорую она вызывала. Потом уже мы звонили, а мама лежала в кровати и почти не могла шевелиться.
Деньги, оставшиеся с работы, с которой год назад мама уволилась, все идут на лечение, и их уже не хватает. Лечение вроде не помогает.
Нам по десять и двенадцать лет, и мы готовимся к маминым похоронам. Во время ее погребения мы не заплачем, как мама и говорила.
Мы будем стоять в траурных платьицах. С бледными лицами, с поникшими головами. С опущенными ресницами и сухими глазами. Мы ничего не скажем, если нас кто-то спросит. Главное – помнить, что, если мама умрет, снова к нам уже не вернется.
Намного все проще, если представить, будто она уже умерла. Намного проще, если заставить себя по ней не скучать.
Под вечер приходим домой. Не слышим шкварчащей плиты, телевизор тоже молчит. Стучимся в мамину комнату. Нет ответа. Без разрешения к ней входить запрещается. Поэтому мы, чуть-чуть подождав, решаем еще постучаться попозже.
Ополаскиваем руки, проходим на кухню. В раковине вилка, тарелка и чашка. Значит, мама поужинала.
Сами себе готовим, едим, пьем чай. Потом моем посуду, чистим зубы, готовимся ложиться спать.
Но сперва снова стучимся, и в маминой комнате все так же тихо. Посовещавшись, решаемся – и дверь открываем.
Мама лежит на спине, худая и бледная, в цвет простыни. Как будто неслышно сопит, но, может, нам только так кажется. Мы переглядываемся.
Это случилось?
Мы приближаемся к ней, смотрим на нее. Пристально, долго. Иногда отвлекаемся, шушукаемся, хихикаем, чтобы вдруг не заплакать.
Может, она спит и скоро проснется, и посмотрит на нас, и, может быть, нам улыбнется; а может, в нашей жизни ее больше не будет.
Поднести зеркальце к ее рту? Проверить ей пульс? Снова скорую вызвать?
Мы обступаем кровать нашей мамы, вдыхаем пыльный комнатный воздух.
Учимся различать, принимать и отсеивать. Учимся примиряться.
Если не плакать по маме, может, удастся себя обмануть. Если вырыть внутри себя пустоту, можно будет поместить в нее гроб, забросать его черной землей. И не вспоминать никогда.
Возможно, она умерла. Возможно, скоро проснется. Чем дольше мы рядом стоим, тем более пристально смотрим. Мы еще никогда не играли настолько сплоченно. Мы погребаем маму сейчас, чтобы после не было больно.
Ирина Данилова
Макаронная запеканка
В одном детском саду на площадке созрели желтые яблоки и расцвели красные георгины. На эти красные георгины слетелись красные божьи коровки с черными пятнами. А одна божья коровка была не красная. Она была черная – с желтыми пятнами.
Все дети начали ловить красных коровок. А одна девочка Катя поймала черную.
Тут воспитательница крикнула страшным голосом:
– Все идут в группу есть макаронную запеканку!
Все дети закричали:
– Фу-у-у-у! – посдували коровок с ладоней и поплелись в группу.
Катя не стала повторять чужих ошибок. Она зажала коровку в кулак и тоже закричала: