Законы: читать начало книги онлайн

Иностранец. И вот та-то часть искусства ткацкого, которую мы отличили, кажется, ясна уже для всякого: ибо, когда то, что в искусстве шерстопрядильном является частью соединяющею, отделывает сеть утока и основы в форме прямой ткани, все это сплетенное мы назовем шерстяным платьем, а занятое этим искусство – искусством ткацким.

Сократ-младший. Очень правильно.

Иностранец. Пускай. Так почему же не сказали мы тотчас, что ткацкое искусство есть сплетение утока и основы, но все ходили вокруг, делая множество напрасных определений?

Сократ-младший. Но мне казалось, иностранец, что из сказанного ничто напрасно не сказано.

Иностранец. Да и не удивительно: но, пожалуй, могло бы показаться, друг мой. Так против такого соблазна, если бы он являлся и много раз после, – тут нет ничего удивительного, – выслушай некоторые соображения, которые удобно могут быть отнесены ко всем подобным случаям.

Сократ-младший. Говори только.

Иностранец. Рассмотрим же, во-первых, всякое излишество и недостаток, чтобы основательно хвалить и порицать каждый раз либо длинные некстати, либо обратные тому рассуждения о таких предметах.

Сократ-младший. Да, следует.

Иностранец. Так вот если бы об этом самом повели мы свою речь, то повели бы, думаю, не без основания.

Сократ-младший. О чем?

Иностранец. О длинноте и краткости, о всяком излишестве и недостатке. Ведь есть, действительно, искусство измерения, в отношении ко всему этому.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. Различим же в нем две части; так как это нужно для той цели, которой мы теперь заняты.

Сократ-младший. Но говори, что́ тут различать.

Иностранец. Следующее: во-первых, взаимное общение великости и малости; во-вторых, необходимую сущность явления.

Сократ-младший. Как ты говоришь?

Иностранец. Не кажется ли тебе естественным, что большее надобно называть бо́льшим не чего другого, как меньшего, и меньшее – меньшим бо́льшего, а не иного чего?

Сократ-младший. По мне, так.

Иностранец. Что же? превышающее природу меры или превышаемое мерою, – в словах ли то, или делах, – не назовем ли мы тоже действительно бытным, – в чем особенно отличаются между нами добрые и злые?

Сократ-младший. Видимо.

Иностранец. Стало быть, нам надобно положить двоякую сущность великого и малого и двоякое деление их; затем, рассматривать их не как говорили сейчас – только одно по отношению к другому, но скорее, как теперь же сказано, полагать одну сущность в отношении взаимном, а другую – в отношении к мере. Хотим ли мы знать, для чего это?

Сократ-младший. Почему не хотеть?

Иностранец. Кто природу бо́льшего будет относить не к чему иному, а только к меньшему, у того она никогда не получит своей меры. Не правда ли?

Сократ-младший. Так.

Иностранец. Но этим способом не разрушим ли мы самых искусств и всех дел их, не упраздним ли даже искомой теперь политики и искусства, называемого ткацким? Ведь все они остерегаются того, что́ больше и меньше меры, – остерегаются не как не существующего, а как вещи, затрудняющей дело, и таким образом, сохраняя меру, совершают все доброе и прекрасное.

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. Если же упраздним мы политику, – не будет ли после того безуспешен у нас и поиск царского знания?

Сократ-младший. И очень.

Иностранец. Стало быть, подобно тому, как в Софисте нашли мы, что есть то, чего нет, поскольку к этому идти принудило нас рассуждение: не придется ли нам и теперь, поневоле, вывести заключение, что большее и меньшее измеримы – не только одно другим, но и самым явлением меры? Потому что ведь невозможно же, чтоб был кто бесспорно политиком, или каким-нибудь иным знатоком дел, пока в этом не установится согласия.

Сократ-младший. Посему и теперь особенно нужно сделать это.