Законы: читать начало книги онлайн

Иностранец. Явно, что когда положено таким образом имя искусства стадоустроительного, – никто, вероятно, не станет возражать нам, что такого попечения вовсе нет, как прежде могли бы справедливо доказывать, что у нас нет никакого искусства, достойного называться этим именем питательного, а если бы такое и было, то оно шло бы ко многим, и шло скорее, чем к кому-нибудь из царей.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Но на попечение о всем человеческом общении и на управление всеми людьми не имеет прав никакое другое искусство – больше и прежде искусства царского.

Сократ-младший. Ты правильно говоришь.

Иностранец. Между тем замечаем ли мы, Сократ, что к самому концу все же вышла у нас опять ошибка?

Сократ-младший. Какая?

Иностранец. Именно, хотя мы и очень верно рассудили, что есть некоторое питательное искусство двуногого стада, однако ж нам все-таки не следовало тотчас же называть его царским и политическим, как бы завершенное.

Сократ-младший. Почему же?

Иностранец. Сперва нужно было, как мы говорили, переформовать самое имя, приведя его значение больше к попечению, чем к питанию, а потом рассечь его, – так как оно могло бы ведь дать еще немалые отсеки.

Сократ-младший. Какие?

Иностранец. Мы, конечно, могли бы божественного пастыря и человеческого попечителя взять особо.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Потом взятое особо искусство попечительное необходимо было опять-таки рассечь на два.

Сократ-младший. На какие?

Иностранец. На насильственное и свободное.

Сократ-младший. Ну что же?

Иностранец. А мы, погрешая прежде и тут глупее обыкновенного, сложили в одно царя и тирана, которые весьма не похожи друг на друга, сложили и самих и образы правления, свойственные каждому из них.

Сократ-младший. Справедливо.

Иностранец. Так теперь-то, снова поправляясь, мы, как сказано, человеческое попечительное искусство не разделим ли на два, – на насильственное и свободное?

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. И насильственное-то назвав тираническим, а свободное стадоустроение свободных двуногих животных – политическим, человека, имеющего это искусство и попечение, не объявим ли истинным царем и политиком?

Сократ-младший. Итак, Иностранец, изъяснение политика теперь доведено у нас, должно быть, до совершенства.

Иностранец. Хорошо было бы, Сократ; однако ж так должно казаться не тебе одному, но и мне вместе с тобою. Между тем, по моему-то мнению, царь у нас как будто еще не имеет совершенного образа. Напротив, как иногда статуйщики, торопясь и без расчета времени прибавляя к своему делу еще многое и великое, чего не требуется, опаздывают; так и мы, чтобы не только скоро, но и разительнее выставить погрешность прежнего деления в той мысли, что к царю идут важные примеры, подняли страшное бремя мифа и вынуждены были воспользоваться большею, чем нужно, его частью. Чрез это мы сделали длиннее изыскание, а конца мифу не положили: слово у нас, точно будто животное на картине, приняло, по-видимому, довольно внешнего очертания, а ясности, как бы от красок и смешения цветов, еще не получило. Между тем речью и словом гораздо приличнее, чем живописью и иным вообще рукодельем, изображать всякое животное, лишь бы уметь следовать за ними; а другим (не умеющим) нужны искусства рукодельные.

Сократ-младший. Это правильно; покажи же, что́ и где у нас еще недостаточно сказано.

Иностранец. Трудно, почтеннейший, достаточно выяснять что-нибудь более важное, не употребляя примеров; ибо каждый из нас, должно быть, узнавши все, будто во сне, на самом деле, будто потом наяву, ничего не знает.

Сократ-младший. Как ты это сказал?

Иностранец. Странно как-то в настоящем случае я поднял речь о том, что случается с нами относительно знания.

Сократ-младший. Что ж такое?

Иностранец. Самый мой пример, почтеннейший, потребовал у меня опять примера.

Сократ-младший. Так что же? Говори; ради меня-то не стесняйся.