Законы: читать начало книги онлайн

Иностранец. Явно, Сократ, что в тогдашней природе один от другого не рождался, но было некогда, по преданию, племя земнородное, и оно-то в то время снова возвращалось из земли; о нем рассказали первые наши предки, жившие сряду за концом прежнего кругооборота, и родившиеся в начале нынешнего. Они-то были для нас провозвестниками тех сказаний, которым ныне многие несправедливо не верят. Надо, думаю, принять в соображение и следующее. Ведь если старики переходят в природу детей, то из состояния умерших и лежащих в земле естественно людям снова восстановляться и, начиная жизнь, следовать за поворотом, – вращаться в противную сторону рождения; – и на этом-то основании необходимо, возрастая земнородными, они получают от того и свое имя и оправдание, если Бог не присудил кого к иному жребию.

Сократ-младший. Без сомнения, это-то следует из прежнего. Но жизнь, какая, говоришь, была в царствование Кроноса, относилась к тем ли поворотам или к этим? Ведь явно, что при каждом из этих поворотов происходила перемена в звездах и солнце.

Иностранец. Ты хорошо следовал за речью. Но что спросил относительно того состояния, когда у людей все рождалось само собою, то это состояние установлено не нынешним вращением, а зависело от прежнего; ибо тогда впервые дело кругового движения начал промышляющий о целом Бог, а части космоса разделены были между начальственными богами, точно таким же образом, как теперь они начальствуют по местам. Гении, как бы божественные пастыри, разделили между собою даже животных по их родам и стадам, и каждый из них являлся достаточным во всех отношениях для каждого стада, которое пас; так что не было тогда в этих ни дикости, ни взаимного пожирания, не было вовсе места ни войне, ни возмущению. Но о всем, что следовало из такого распорядка, можно бы говорить без конца. Предание же о самородных средствах жизни у людей рассказывается следующим образом. Бог пас их сам под своим правлением, – как теперь люди, другое ближайшее к божеству животное, пасут прочие роды животных, худшие. Но когда Он пас, – не было ни правительства, ни попечения о приобретении жен и детей; так как все входили в новую жизнь из земли, не помня о прежнем состоянии. Все подобное было им чуждо; но плодов древесных и многих других было у них в изобилии, и выращаемы были они не земледелием, – земля сама собой давала их. Нагие, не имея логовищ, те люди по большей части паслись под открытым небом, потому что годовые времена сменялись для них безболезненно; а мягкую постель находили они на траве, выраставшей с изобилием из земли. Ты слушаешь теперь, Сократ, рассказ о жизни при Кроносе; а ту, которую называют жизнью при Зевсе, то есть нынешнюю, узнал собственным опытом. Так можешь ли и хочешь ли судить, которая счастливее?

Сократ-младший. Нет.

Иностранец. Разве желаешь, чтобы я как-нибудь рассудил для тебя об этом?

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Если питомцы Кроноса, имея у себя так много досуга и способности сноситься словесно не только с людьми, но и со зверями, пользовались всем этим для философии; если, беседуя со зверями и друг с другом, допрашивали они всякую природу, не узнала ли она, с помощью некоей особой своей способности, что-нибудь отличное от других, на пользу мудрости: то легко судить, что тогдашние счастьем бесконечно превосходили нынешних. Если даже, насытившись обильной пищей и питьем, передавали они друг другу и зверям такие сказания, какие и доныне приписываются им, то и тут опять, – по крайней мере, таково мое мнение, – очень не трудно судить о них. Впрочем оставим это, пока не явится какой-нибудь вестник, который достаточно нам объяснит, имели ли тогдашние люди жажду к познаниям и к употреблению слова; но для чего мы подняли этот миф, о том должны сказать, чтобы потом идти вперед. Когда окончилось время всех этих явлений и надлежало произойти перемене, когда то есть весь земной род уже погиб, ибо все порождения каждой души, сколько которой предписано было произвести их, возвращены и упали в землю семенами: тогда-то наконец кормчий вселенной, как бы оставив рукоять кормила, отошел в свою кругозорницу, а космос стали снова вращать судьба и врожденное ему вожделение. Тогда и местные боги, соучастники в управлении гению величайшему, узнав уже, что́ произошло, прервали свое попечение о частях космоса. Космос же, в обратном своем повороте, увлекаясь взаимно противным стремлением начала и конца и чрез то сильно сотрясаясь в самом себе, произвел новое разрушение различного рода животных. Но по прошествии затем достаточного времени, волнение, смятение и трус в нем прекратились, настала тишина, – и он, настроенный к обычному бегу, пошел в свой путь, имея сам владычество и попечение как о себе, так и о всем, что находилось в его недре, и по возможности вспоминая наставление своего художника и отца. Вначале соблюдал он это наставление строже, а к концу все коснее; и причиною этого в нем была телообразность смешения, воспитанная некогда прежнею его природою, так как он, прежде чем достиг до нынешнего благоустройства, заключал в себе много беспорядочного. От своего строителя получил он все прекрасное; а от прежнего своего состояния, сколько ни было в небе худого и несправедливого, это все и сам занял он, и сообщает животным. Питая в себе животных в союзе с правителем, он рождает в них малое зло, но великое добро; отделившись же от него, в ближайшее-то время по оставлении им правления, еще совершает все прекрасно; но с течением времени, когда является в нем больше забвения, овладевает им состояние древней беспорядочности, так что наконец он отцветает и, с немногим добром приводя в смесь много противных свойств, подпадает опасности разрушиться и сам и разрушить заключающееся в нем. И посему-то тогда уже устроивший его Бог, видя, что он в затруднении, и заботясь, ка́к бы ему, волнуемому тревогами, не разложиться и не погрузиться в беспредельное место неподобных стихий, опять садится у его кормила и, вращая болевшее и разложившееся в прежнем его периоде, самостоятельном, чрез то устрояет и исправляет его, делает бессмертным и не стареющим. И этим все заканчивается. Но, чтобы показать природу царя, этого вполне достаточно для тех, кто свое рассуждение приводит в связь с прежде сказанным. Ибо когда космос начал вращаться снова по пути нынешнего рождения, прервался опять порядок возрастов и стал как бы заново обратным тогдашнему. Животные, по своей малости, едва не исчезавшие, стали расти; а тела́, вновь рожденные из земли в возрасте старческом, – опять умирали и возвращались в землю. По подражанию и последованию свойствам целого изменилось и все другое; подражание необходимо простиралось за всем другим и на чревоношение, на рождение и на питание. Ведь нельзя было все еще родиться животному в земле чрез совместное возрастание других; но как космосу повелено быть властителем собственного течения, так и части космоса от подобной же власти получили внушение, сколько возможно, таким же образом и выращивать, и рождать, и питать. Так вот к чему направлялась вся наша речь, к тому мы теперь и пришли. Вести исследование о других зверях, из чего превратился каждый и по каким причинам, было бы много и долго; а о людях оно короче и гораздо ближе к делу. Когда стяжавший и пасущий нас гений прекратил свое попечение, многие по природе жестокие звери одичали, люди же между тем сделались слабыми и, оставшись без охранения, были расхищаемы зверями; притом в первые времена у людей еще не имелось и искусств и вообще средств для существования, так как самородной пищи они уже не находили, а производить ее пока не умели, потому что прежде не побуждались к тому никакою нуждою. По всему этому находились они в большом затруднении. Оттого-то, по древним преданиям, и ниспосланы нам вместе с должным наставлением те божие дары: огонь от Прометея, искусства от Гефеста и его сотрудницы, а семена и растения от других. И все, чем устроена человеческая жизнь, возникло из этого; ибо когда боги, как сейчас сказано, перестали печься о людях, тогда людям надлежало управляться самим собою и заботиться о самих себе, подобно целому космосу, которому, подражая и последуя, мы вот все время, сегодня так, завтра иначе, но блюдем жизнь и нарождаемся. Здесь пусть будет конец мифу. Воспользуемся им, чтобы видеть, сколько погрешали мы, высказывая в прежнем рассуждении свое мнение о муже царственном и политическом.

Сократ-младший. Какая же, говоришь, и велика́ ли допущенная нами погрешность?

Иностранец. С одной стороны, она мало заметна, а с другой – очень важна и гораздо больше и шире, чем была тогда.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Так что на вопрос о царе и политике нынешнего круговращения и рождения мы ответили, сказав о пастыре человеческого стада из противного периода, и притом о боге, вместо смертного: в этом-то весьма много погрешили. Но что объявили его правителем всего города, а каким образом он правитель, не рассмотрели, – в этом случае сказали, конечно, верно, только не вполне и неясно высказались, а потому и ошибка здесь легче, чем там.

Сократ-младший. Правда.

Иностранец. Стало быть, надо, как видно, надеяться, что, определив средства управления городом, мы чрез это вполне опишем и политика.

Сократ-младший. Хорошо.

Иностранец. И вот для того-то взяли мы миф: не только для доказательства, что, касательно стадопитания, все оспаривают это дело у лица теперь искомого, но и чтобы яснейшим образом видеть то лицо, которому одному, по примеру пастухов и волопасов, имеющему попечение о человеческой пище, принадлежит право на то название.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Я даже полагаю, Сократ, что этот образ божественного пастыря – дело слишком великое, чтобы приравнивать его и к царю; а теперешние здешние политики по своей природе гораздо больше похожи на подвластных и еще ближе к ним становятся по образованию и воспитанию.

Сократ-младший. Непременно.

Иностранец. Однако ж нам оттого не менее и не более обязательно рассмотреть, эта ли будет их природа, или та.

Сократ-младший. Как не обязательно.

Иностранец. Возвратимся же опять к прежнему. Сказали мы, что есть над животными искусство самораспорядительное, – пекущееся притом не о частном, а об общем, – и тогда же вдруг назвали это стадопитанием. Помнишь ли?

Сократ-младший. Да.

Иностранец. Так вот в нем мы как-то ошиблись: не взяли в этом понятии и не назвали политика; он тайно ушел у нас из имени.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Питать всякие стада, вероятно, свойственно всем другим пастухам, но политику не свойственно. Между тем мы приложили и к нему это имя, тогда как надлежало прилагать ко всем нечто общее.

Сократ-младший. Ты правду говоришь, – если бы только нашлось что-нибудь такое.

Иностранец. Разве уход не составлял бы нечто общее им всем, не отличая от него питания или какой-нибудь другой деятельности? Кто наименовал бы это искусством стадоустроительным, или ухаживательным, или попечительным, – как общим относительно всех, – тот мог бы вместе с другими покрыть им и политика; – ведь рассуждение наше показывало, что это надобно сделать.

Сократ-младший. Правильно; но какое же после сего могло бы быть опять деление?

Иностранец. Такое же, какое сделали мы и прежде, отделив стадопитание, свойственное животным пешим и бесперым, несмешанным и безрогим; только сделав эти самые деления, захватили бы мы своим словом также и искусство стадоустроительное, какое и теперь есть, и было в царствование Кроноса.

Сократ-младший. Очевидно; но спрашиваю опять, что же потом?