– Пашке. Внуку моему. Напиши: «Приезжай, дед зовет. Дело есть важное».
Тетя Вера хотела спросить, какое такое дело могло быть у больного слепого старика, но посмотрела на его осунувшееся бледное лицо и не стала. Только вздохнула и ушла, пообещав все сделать.
Михась знал, что Пашка может и не приехать, но он должен был попытаться напоследок.
– Светло, – позвал старик чуть слышно.
– А?
– Держи.
Михась разжал кулак. На ладони лежал тот самый камень, теплый, гладкий, который Светло подарил ему год назад.
– Возьми. Я тебя так помнить буду.
– Не могу, – замотал руками Светло. – Он твой, чтобы тебе не холодно было.
– Мне ужо не надо. А тебе он напомнит обо мне.
Светло нехотя взял камень и спрятал в свою лохматую бороду.
– И еще… У меня в шкафу папка лежит. Та самая, где я все записал о багне. Мой Пашка когда приедет, ты ему отдай… – Михась перевел дыхание. – Он не даст багну погубить. Поймет, что она живая. Что там… ты.
– Передам, – сипло ответил Светло. – Только ты не уходи.
– Устал я, Светло, – прошептал Михась. – Отдохнуть мне надо.
– А как же я? Я же опять один останусь!
– Не один. – Михась слабо улыбнулся. – Унук приедет. Ты ему… свети. Как мне светил. И не бойся. Пашка хороший.
Старик почувствовал, как маленькая холодная рука Светло легла на его ладонь и едва сжала пальцы, как сжимают руку перед расставанием, когда не хватает слов.
– Спасибо тебе за все. За молоко и за имя. За то, что не прогнал, – проклокотало существо.
Михась усмехнулся краешком губ.
– Бывай, Светло.
– Ты не спеши, – ответил тот. – Я посижу еще.
К утру Михась умер во сне, так и не открыв глаз. Светло сидел рядом до рассвета, держал его за руку. А когда взошло солнце, лозовик тихонько вышел из хаты и побрел к болоту. У самой воды он остановился, еще раз обернулся на хату, ладошкой проведя по мокрой щеке, и шагнул в тину. Болото над ним сомкнулось, будто и не было его…
Наутро Павел собрал вещи, запер дверь и сел в машину. Но вместо того чтобы выехать на проселочную дорогу, вдруг заглушил мотор. Посмотрел на покосившийся забор, на глухие ставни, которые почернели от времени и вечной сырости. Он вздохнул, вылез из машины и пошел на кладбище. Хоть проститься с дедом еще раз, по-человечески, раз уж приехал.
Могила деда стояла у самой ограды – свежий холмик с деревянным крестом и венками от соседей. Павел опустился на колени, провел ладонью по земле. Дед с фотографии посмотрел на Пашку серьезно и с грустью в глазах, словно говорил: «Ну что, унучок, наконец-то ты пришел…»
Павлу от этого взгляда стало совестно, он закрыл глаза, и перед ними волей-неволей возникло то самое лето. Как он вместе с дедом сидел на крыльце, как тот рассказывал про болото, и как Пашке это понравилось. Пашке тогда казалось, что дед знает каждую кочку, каждую травинку, каждый клик птицы, который раздается над водой.
А потом его забрала мама, и все оборвалось. Он тогда хотел остаться, честно хотел. Даже думал сбежать из города и уехать к деду насовсем. Но не решился спорить с матерью, не нашел в себе сил перечить, побоялся, что она его из-под земли достанет. Потом начался колледж, потом зачеты, новые друзья, новые заботы. Он все откладывал звонок деду, все думал: «Вот сдам экзамены, вот устроюсь на работу, вот накоплю денег на билет и поеду». Но время шло, и каждый год казалось, что еще чуть-чуть, еще немного, и вот тогда – обязательно. А потом стало казаться, будто того лета и вовсе не было, будто оно ему приснилось: ни деда, ни болота, ни тех долгих вечеров на крыльце, когда время замирало и хотелось, чтобы ночь никогда не кончалась.
И сейчас он стоит у свежей могилы и понимает, что уже ничего не исправить. Никогда.
– Прости, дед, – тихо сказал Павел, провел ладонью по шершавому дереву креста и уже собрался уходить, когда заметил на могиле что-то странное…
Под одним из венков лежала старая папка из плотной бумаги. Павел нахмурился: он ее туда не клал. Может, кто из местных оставил? Повинуясь инстинкту, он поднял папку и открыл. Внутри лежали листы, исписанные крупным неуклюжим почерком. Кто-то выводил буквы старательно, но рука, видно, его уже плохо слушалась. Там были названия растений, зарисовки птиц, схемы с пометками: «глухая лоза», «журавлиный мох», «черный остров»…
А в конце Павел нашел письмо. Он перечитал его дважды.