Не страх. Не злость.
Понимание.
Я тут фигура.
Не игрок.
Меня сюда поставили. Меня двигают. Решают за спиной. И сегодня, и завтра, и все то время, пока я здесь, в их зале, в их фраке, в их игре.
Воротник давил на горло еще сильнее. Я сглотнул — тяжело, через силу. В груди стало пусто и холодно.
Так быть не должно!
Вдох, выдох!
Они трупы, мертвецы. Они сами подписали себе приговор, не зная об этом. Сколько времени осталось этим праздникам? Их миру? Пятнадцать, двадцать лет?
Вдох выдох!
«Они хотят игру, так поиграем!»
Я медленно, не поворачивая головы, скользнул глазом по залу. У дальнего окна заметил кружок из четверых. Однобортный мундир из темно-зеленого сукна с золотыми галунами и обшлагами и черные брюки. Высокие воротники. Пажи. Высшая каста, как сказала Анна Францевна. Стоят отдельно, плечом к плечу, никого к себе не подпускают.
Левее — ломберный стол. За ним и вокруг плотная стайка темно-зеленых мундиров. Красные суконные погоны с желтой единицей горят в свете. Первый корпус. Позы уже расслаблены. В белоснежных перчатках зажаты тонкие ножки хрустальных фужеров. Оживленный шепот. Один, с непослушным вихром, увлеченно жестикулирует, едва не расплескивая шампанское. Остальные слушают.
Между этими двумя группами — две стайки барышень. Одна — у вазы с пальмой, тише, с веерами. Другая — ближе к ломберному, шепчутся и поглядывают на кадетов.
У дверей, поближе к выходу, гимназисты. Скромнее всех, в синих мундирах с серебряными пуговицами. Стоят молча, переминаясь.
«Расклад понятен», — отметил я мысленно.
И в этот момент боковым зрением уловил движение. От ломберного стола ко мне чуть боком, чуть нетвердо двинулся молодой кадет с бокалом шампанского в руке.
Кадет шел ко мне. И не один.
За его плечом, в трех шагах позади, держались еще двое. Не смотрели прямо на меня — будто случайно шли в эту сторону. Но с траектории не сбивались.
«Заходят», — понял я.
Но не отлепился от колонны.
Кадет остановился в двух шагах. Высокий, плечистый, скулы крупные. Лет шестнадцать. От него тянуло шампанским и резким одеколоном с какой-то военной нотой — кажется, ваксой для сапог.
Он чуть кивнул мне. И заговорил нарочито громко:
— Господин Тропарев. Не имел чести представиться. Звягинцев Александр Петрович первый кадетский корпус.
Слышали все, кто стоял в радиусе пяти шагов.
Я кивнул в ответ.
— Тропарев. Арсений.
Звягинцев на полсекунды повернул голову — на своих. У уголков губ дернулась улыбка. Те, что за плечом, ответили такой же — короткой, понимающей.
«Игра идет. Это не разговор».
— Скажите-ка, господин Тропарев…