Тишина растянулась. Где-то в стороне продолжал гудеть зал. Пахло лавандой и пудрой — от нее, от княгини.
Пять секунд. Семь. Десять.
Она меня изучала.
«Не моргать, — мысленно повторил я себе. — Не дергаться».
— Поднимите глаза, юноша.
Голос был сухой, ровный. Не приказ. Но и не просьба.
Я повиновался.
И встретил ее взгляд.
В этих глазах не было ни любопытства, ни презрения, ни доброты, одна только оценка — холодная, четкая, спокойная. Как у мясника на туше. Не злая. Просто взгляд человека, привыкшего видеть людей насквозь и не находить в них ничего нового для себя.
— Так это вы, юноша, спасли в метель младенца.
Голос ее был тих. Но он шел прямо мне в голову. У старых это бывает.
— Так получилось, ваше сиятельство.
Княгиня помолчала. Чуть наклонила голову.
— Так получилось, — повторила она медленно, словно пробуя ответ на вкус. — Хороший ответ. Скромный.
Перевела взгляд на Анну Францевну. Несколько секунд смотрела без выражения, пока моя благодетельница стояла, опустив глаза. Я скосил взгляд — и увидел, как у нее дрогнули пальцы. Едва заметно. Перчатка чуть смялась на сжатом кулаке.
Княгиня снова повернулась ко мне.
— Запомните, юноша. Общество не любит тех, кто слишком много делает руками. Делать должны руки слуг. Думать — голова господина. Запомнили?
— Запомнил, ваше сиятельство.
— Ступайте к молодежи.
И все.
Княгиня отвернулась к Анне Францевне, как будто меня уже не было в зале.
Я еще раз поклонился и сделал шаг назад. Потом еще один. На третьем шаге Анна Францевна, не глядя в мою сторону, едва слышно:
— Идите.
Я развернулся и пошел.
Двенадцать секунд. Я мысленно отсчитал. Двенадцать секунд аудиенции. За это время решилось — впускают меня в этот зал или нет.
«Прогнала, — отметил. — Вежливо, но прогнала. Не понравился».
Я шел через зал. Толпа снова расступалась. Но уже по-другому — я чувствовал. Меня впустили. Не приняли — впустили. Это разные вещи.
«Меня вместе с Анной Францевной впустили».
Я остановился у мраморной колонны, чтобы перевести дух. Сделал вид, что разглядываю лепнину.
И в эту секунду меня накрыло.