Ринальдо посмотрел ему в глаза. Знал, что Джованни прав, да и солдаты, защищавшие резиденцию правительства, казалось, не собирались сдаваться.
Задумался. А его люди, в глазах которых читался страх, смешанный с неизвестностью, вглядывались в его лицо.
Альбицци понимал, что, приняв предложение папы, потеряет всякое уважение и доверие, а впрочем, учитывая катастрофический исход первой попытки взять палаццо, он их, может, уже более не заслуживал. Да и, с другой стороны, какие бы аргументы он ни приводил, на то, что сказал Джованни Вителлески, возразить нечего. Как ему удастся ворваться во дворец, если боевой дух его солдат пострадал раньше, чем поредели их ряды? И как он сможет уберечь людей от того, что, судя по всему, собирается стать бойней? Сказать, что их положение на поле боя невыгодное, – не сказать ничего: лучники, защищенные мерлонами, истребят его людей прежде, чем они успеют сделать несколько шагов.
Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: солдаты скорей расправятся с ним самим, чем вернутся под смертельный шквал стрел. Достаточно было посмотреть на лица вокруг.
Разве что не найдется какой-нибудь выход.
Однако, как ни ломал голову, Ринальдо никакого решения не находил: ни хорошим стратегом, ни отважным командиром он не являлся. Всегда был силен чужими шпагами; и вот сейчас эта его несостоятельность и показная удаль виделись еще более фатальными, потому как проявились внезапно и безжалостно и, казалось, вдруг пробудили его от всяких мечтаний о славе.
Он тряхнул головой.
Ему стоило неимоверных усилий признать свое полное поражение. Однако жизнь иногда не оставляет выбора.
– Скажите папе Евгению IV, что я со всей серьезностью подумаю над его предложением, – наконец произнес он, – и в случае, коли решу последовать его совету, ожидаю от него гарантий безопасности для меня и моих людей.
Высоко в небе светило бледное осеннее солнце; а Ринальдо так и стоял, размышляя над тем, как поступить.
38. Места меняются
Козимо перечитал письмо и спрятал его в фарсетто, рядом с сердцем.
Слова жены живительным бальзамом проливались на его душевные раны.
Они остановились у родника, чтобы напоить коней и передохнуть: скакали несколько часов без остановки. Однако теперь пора было отправляться в путь. До Флоренции оставалось совсем немного, и, если они продолжат в прежнем темпе, скоро перед ними предстанет любимый город.
Козимо вскочил в седло. Похлопал гнедого по холке, крепко сжал поводья и, пришпорив коня, пустил его галопом. За ним устремились Лоренцо, Джованни, Пьеро и вся их свита вместе с последовавшими за ними в изгнание нобилями.
Пока они скакали, Козимо мысленно возвращался в Венецию, к друзьям, которых там оставил: Франческо Фоскари, лейтенант Людовико Мочениго, а благодаря ему, и Гаттамелата.
Венеция, как и Франческо Сфорца, который жаждал получить власть в Миланском герцогстве, могут оказаться ценнейшими союзниками Флоренции. А значит, следует с пользой распорядиться этими благоприятными обстоятельствами и утвердить свою власть над Флоренцией, дабы потом возобновить связи с папой и Римом. Только тогда Козимо удастся принести мир и спокойствие в свой город, который иначе неизбежно потерпит поражение от Филиппо Марии Висконти, нынешнего герцога Миланского, который только и делает, что подстрекает против них Лукку.
Однако теперь настало время мира или по меньшей мере возрождения. Что происходит с Санта-Мария дель Фьоре? Чем располагает город? Удалось ли справиться наконец с чумой? Вопросы роились в голове Козимо. Впредь следует быть осмотрительнее: не стоит недооценивать врагов; однако обзаводиться охраной он все же не собирался: не хотел позволять, чтобы случившееся за последний год отразилось на привычном укладе его жизни и тем паче укладе семьи.
Козимо расправил плечи, с надеждой и уверенностью посмотрел вперед, а на губах его вновь заиграла улыбка: до самого горизонта раскинулись бескрайние, покрытые, словно позолотой, тяжелыми колосьями пшеницы флорентийские поля. Над головой простиралось, будто закрашенное одной краской – без единого пятнышка или облачка, – небо цвета лазури, такое глубокое и чистое, что при взгляде на него, замирало сердце; сияющее солнце заливало землю мягким светом, а воздух наполняли аромат свежескошенной травы и благоухание цветов.
Козимо и Лоренцо пришпоривали коней: те, вздымая клубы пыли, неслись по дорогам, мчались через поля и луга, – и вот наконец вдалеке показалась Флоренция. Она предстала их взору внезапно и во всем своем величии: горделивая, окруженная высокими каменными стенами со множеством башен, и такая прекрасная, что онемел бы самый взыскательный из путешественников.
По мере того как они приближались к городу, Козимо ощущал, как от волнения сжимается сердце. С годами ему становилось все труднее сдерживать в такие мгновения предательски подступающие слезы.
Может, потому, что рядом не было любимой Контессины, или, может, из-за того, что всего год назад именно во Флоренции на его долю выпали тяжкие испытания, а может, дело было в том, что этот город еще не даровал Козимо высшую победу и будет ли он достоин ее, когда придет время. Или, может, глядя на знакомые очертания, он вспоминал отца и мать, которых так любил и которых уже не было на этом свете.
Причин существовало великое множество, потому Козимо перестал изводить себя бесчисленными почему.
И заплакал.
И открыл для себя, что, как говорила мать, в слезах нет ничего постыдного – только сильный духом может позволить себе переживать: не важно, радоваться или грустить, и именно это делает человека человеком.
Прошло уже несколько месяцев, однако Лаура знала: нужно запастись терпением. Камеру, конечно, приятным местом не назовешь, однако надзиратель, Марко Феррачин, хоть и выглядел суровым, на деле был с ней добр. И более того: его влекло к Лауре. Она знала это, была в этом уверена. Так же как и в том, что продолжит беседовать с ним. Понадобится время, но терять надежды не стоит. Вода камень точит, а ее умение ждать могло свернуть горы и подчинить себе время. Надо только набраться терпения. В ее жизни случались передряги и похуже; потому в очередной раз Лаура намеревалась сосредоточиться на единственной задаче – выжить.
Ради этого она будет лгать, предавать, манипулировать. Эти отточенные за годы таланты никогда не изменяли ей, служили верой и правдой, в отличие от сильных мира сего, которые никогда даже не пытались ей помочь. Лаура так привыкла находиться среди худшей половины человечества – воров, предателей, убийц и приспособленцев, – что постепенно порок и склонность к преступлениям совершенно укоренились в ней, и даже при большом желании ей не удалось бы от них избавиться. В некотором смысле она не представляла, как это – жить обычной жизнью, и, возможно, выпади ей такой шанс, не пожелала бы этого.
Слишком поздно менять себя. Ее душу искалечили, когда она была еще совсем ребенком. И на что ей сейчас рассчитывать? Попытаться стать порядочной, уважаемой женщиной? Этого никогда не случится. Никогда. И конечно, даже Шварц не придет, чтобы спасти ее. Она не думала, что он и впрямь погиб, – нет: просто знала, что должна выпутываться сама.
Потому выбора у нее нет. Она должна соблазнить надзирателя. Ведь именно это ей лучше всего удавалось в жизни.
Ее невеселые мысли прервал скрежет железа. Дверь открылась. И в камеру вошел Марко Феррачин. Позади него находился кто-то еще. Лаура не сразу поняла. Тюремщик был бледен как полотно и дрожал. В ту же секунду она увидела, как из его словно взорвавшейся груди показался стальной клинок, а хлынувшая фонтаном кровь залила все вокруг.