20. Смерть Никколо да Уццано
Когда весть об этом дошла до Козимо, в его сердце словно что-то оборвалось.
После ухода отца Никколо входил в число немногих благородных мужей Флоренции, для которых слово «честь» не являлось пустым звуком. И потеря такого человека, – справедливого и неподкупного, чьей дружбой дорожили, а примеру достойного служения отечеству следовали, – стала настоящим ударом для всей Республики.
Именно об этом размышлял Козимо, пересекая площадь перед Санта-Лючия деи Маньоли. Никколо, который долгое время проживал здесь, в Борго-Питильозо[35], очень любили. Козимо прибыл в сопровождении матери, Контессины, Лоренцо, его жены Джиневры и своего сына Пьеро. Войдя в церковь, Медичи направились в главную капеллу, где выставили для прощания – перед тем, как назавтра отслужат похоронную мессу, – гроб с телом Никколо. Люди в церкви собирались небольшими группами: и большим числом представленные уважаемые граждане, и представители городской знати – все они пришли отдать дань этому выдающемуся человеку.
Стены главной капеллы украшали фрески, выполненные при жизни покойного и по его поручению Лоренцо ди Биччи. Никколо в тунике цвета серебра, украшенной жемчугом и драгоценными каменьями, со скрещенными на груди руками и распятием на сердце лежал в сосновом, пахнущем хвоей гробу.
Даже сейчас его властное лицо не утратило сдержанности, свойственной умудренным опытом людям.
Он напомнил Лоренцо отца.
Капелла освещалась красноватыми язычками пламени зажженных восковых свечей. В их дрожащем свете фрески Лоренцо ди Биччи казались написанными кровью.
Пиккарда, Контессина и Джиневра, опершись коленями о деревянную приступку скамьи, позади которой стояли Лоренцо и Пьеро, молились; а Козимо пристально смотрел на того, кто, возможно, являлся их последним союзником среди местной знати.
Всего несколько дней назад Уццано защищал их от несправедливых и гнусных нападок Паллы Строцци и Никколо Барбадоро, чьи обвинительные речи, прозвучавшие словно гром среди ясного неба в зале синьории, настроили против Медичи почти весь Совет Десяти.
Козимо тряхнул головой.
Они теряли союзников одного за другим, а ряды недругов делались все теснее, все ненасытнее становилось их желание расправиться с ним и его сторонниками. Даже недавний провал Филиппо Брунеллески – неудачная попытка затопить Лукку, закончившаяся огромными убытками для Флорентийской казны[36], – и тот отнесли на их счет; и казалось, это еще подлило масла в огонь питаемой к ним ненависти и поставило жирную точку в вердикте о столь ожидаемом недругами конце Медичи.
Козимо уже видел полные ненависти и затаенных обид взгляды Джованни Гвиччардини и Бернардо Гваданьи, которые словно только и ждали подходящего случая, дабы вонзить ему в спину нож.
В последний раз коснулся губами лба Никколо, сделал знак головой матери, жене и остальным следовать за ним и направился к выходу.
Пиккарда, осенив себя крестом, встала. Наряд ее, как всегда, был великолепен: подбитая мехом накидка, расшитая жемчугом и золотом черная чоппа, из-под которой виднелась темно-серая гамурра, – все выражало подобающую обстоятельствам скорбь.
Мать всегда отличалась царственностью и недосягаемостью. Высокого роста, с гордой осанкой; рядом с ней преображались и Контессина с Джиневрой: от них словно начинал исходить какой-то особый свет. Казалось, Пиккарда своим присутствием подчеркивала утонченность и изысканность, выходившие за обычные рамки происхождения, родства или вошедшей в поговорки пышности, свойственной Медичи. Должно быть, это бросилось в глаза всем, кто находился в храме.
Козимо показалось, что присутствующие держались с ним холодно и отстраненно, будто он не принадлежал к их кругу. Никто не подошел поздороваться, а когда они, выйдя из церкви, направились к ведущей на площадь лестнице, кто-то, почти намеренно, налетел на него, ударив с силой по плечу.
В глубине души Козимо, видимо, ожидал чего-то подобного и потому нисколько не удивился.
Хотел крикнуть Лоренцо, чтобы тот не переживал за него и отвел семью в безопасное место, однако не успел закончить фразу – раздался голос, обладателя которого нельзя было спутать ни с кем, – Ринальдо дельи Альбицци. В карминного цвета фарсетто и такого же оттенка накидке, брызжа желчью обид и зависти, он накинулся на Козимо, осыпая его упреками:
– Зачем ты явился сюда? – Темные с красными прожилками глаза гневно сверкали и, казалось, вот-вот вспыхнут. А черная короткая бородка казалась росчерком дьявольского пера на его лице.
Лоренцо, ослушавшийся брата, вернулся и принялся поглаживать рукой рукоятку кинжала, который с того дня, как швейцарский наемник чуть было не отправил его к праотцам, всегда носил при себе.
Козимо глянул на брата.
– Ты не слышал, что я тебе сказал? – Голос его дрожал от гнева. – Позаботься о нашей матери, Джиневре и Контессине!
Потом обратился к Ринальдо:
– Я пришел отдать дань уважения великому человеку; зачем еще, по-твоему, я мог прийти?
Ринальдо сплюнул.
– Это ты! – Он указывал на Козимо, как на прокаженного. – Ты принес в этот город разруху! И даже чуму! Ты мнишь себя лучше других, а на самом деле ты – никто, высокомерный безумец, выскочка, сын жалкого торговца шерстью из Муджелло! Проваливай туда, откуда пришел!
Однако Козимо на сей раз не собирался молча сносить оскорбления. Он устал от бесконечных провокаций недругов и от их невыносимой, исполненной спеси манеры вести себя так, словно они являлись хранителями истины, которая принадлежала только им.
– Знай, Альбицци, я не боюсь тебя! И никогда не боялся. Понимаю, это сводит тебя с ума, однако меня сей прискорбный факт не касается. Я продолжу жить так, как жил всегда, ибо стыдиться мне нечего. И смею утверждать, что поведение мое всегда отмечалось бескорыстием и соблюдением приличий.
В это мгновение из церкви вышел Шварц, огромный швейцарский наемник с длинными сальными рыжими волосами и густыми усами. Даже в такой день поверх его темного фарсетто была надета куртка с металлическими пластинами. Он приблизился к Ринальдо.
[35] Квартал в районе Ольтрарно (за рекой Арно), который начинался за Понте-Веккьо, где когда-то проживали бедняки.
[36] Попытка затопить Лукку случилась в июне 1430 г. и стоила Флоренции около 40 000 золотых флоринов.