На светлой коже незнакомца вздулся жуткого вида лилово-фиолетовый бубон размером с куриное яйцо. Он распух и пульсировал, – казалось, что в нем притаилась сама смерть.
Шварц, ноги которого стали вдруг ватными, отступил назад. Однако солдат не останавливался. Приблизился к швейцарцу и рухнул на колени, устремив на него исполненный демонической боли и страдания взгляд.
Потом, не проронив ни слова, распахнул накидку. Шварц увидел его грудь, покрытую огромными черными пузырями, которые казались чудовищными растениями, распустившимися на теле несчастного.
– М-мес-сер, – прошептал тот дрожащим голосом, силясь выговаривать звуки, идущие, казалось, из преисподней. – П-п-рошу в-вас, уб-бейт-те м-ме-н-ня, – взмолился он, указывая на шпагу Шварца.
Швейцарский наемник не знал, что делать. Однако просьба несчастного звучала дьявольски ясно.
Солдат заплакал.
Вынул из-под складок накидки руки: они превратились в покрытые язвами культи, сочащиеся темными сгустками крови. Потряс ими перед Шварцем, словно давая ему понять, что не может покончить с этой мукой без посторонней помощи.
Тогда швейцарец, движимый неведомым ему состраданием, достал из ножен начищенную до блеска шпагу и, подойдя к солдату поближе – ровно настолько, сколько требовалось, – нанес удар, которым рассек ему грудь от плеча до бедра.
Несчастный рухнул на землю и испустил дух.
Шварц отошел на несколько шагов. Ощутил, как рот наполняется слюной, взгляд затуманивается. Грудь разрывало от накатывающих рвотных позывов. Колени подогнулись, и его вывернуло наизнанку принятыми накануне вечером водой и пищей.
Едва оправившись, он поднялся и кинулся к стойлу, где стоял его конь. Хотел вскочить на него. Однако перед глазами все время возникал тот солдат, и ноги от сковавшего его ужаса плохо слушались. Наконец, путем неимоверных усилий, Шварцу все же удалось взобраться в седло. Он покинул стойло и, пустив галопом своего скакуна, направился в сторону Флоренции.
Увиденное у колодца и бившая его дрожь всколыхнули в нем воспоминания о тех далеких, проклятых днях, когда он словно превратился в другого человека, днях, которые он так хотел навсегда стереть из памяти, но они по-прежнему время от времени всплывали в его голове.
Шварц полагал, отчаянно надеялся, что ему удалось избавиться от тех страшных картин, однако непрекращающаяся дрожь, которая сотрясала тело, вернула его в то далекое прошлое, когда болезнь поразила и чуть было не свела в могилу его самого.
Вытер со лба ледяной пот, обильные потоки которого хотели, казалось, утопить его.
Мысли его вернулись к убитому солдату.
Его образ преследовал швейцарца всю дорогу до Флоренции.
Чума, думал Шварц, чума добралась и до них.
16. Повозки, полные смерти
Чума набросилась на Флоренцию, как свора бешеных собак. Она кидалась на всех без разбора: мужчин, женщин, детей; она терзала их тела, уродовала конечности и погружала город во мрак ужаса и разложения. Дабы не заразиться, почти вся городская знать укрылась в загородных домах. Эпидемия распространялась с непостижимой скоростью, чему немало способствовали сентябрьский зной и нестерпимая духота.
Флоренция погрузилась в горячечное беспамятство. Население стремительно сокращалось. Работы по возведению купола замедлились: смерть косила всех без разбору. Улицы превратились в сточные канавы под открытым небом, и, хотя жители делали все, что было в их силах, казалось, конец этому светопреставлению никогда не наступит.
На площади Сан-Пулинари, которую словно накрыл ночной влажный саван, было многолюдно.
Несмотря на поздний час и тот ад, что спустился на землю, на ней собралось столько людей, что Козимо предпочел держаться в сторонке. Хотя болезнь унесла несметное число жертв, горожане, точно привидения, кружили по темным улицам. Женщины легкого поведения отдавались своей работе с еще большей страстью. Могильщики подбирали мертвых и грузили их на повозки. Мерцали красные огоньки жаровен. Сваленные в кучи покойники образовывали черные зловонные штабеля: из-за влажности затхлый запах смерти делался еще сильнее.
Городские стражники, одетые во все черное, группами обходили город. Их мрачные одежды добавляли ужаса загону блуждающих призраков, в который превратилась Флоренция.
Сломленная междоусобицами и чумой, она казалась тенью некогда цветущего города. Повсюду – груды камней и кирпичей, привезенных для строительства купола и брошенных в ночной духоте дожидаться, когда возобновятся работы.
Семья Медичи вот уже несколько дней, как покинула город и укрылась на Вилле-дель-Треббьо в Сан-Пьеро-а-Сьеве. Так распорядился Козимо. Сам же он вместе с Лоренцо остался, дабы завершить не терпящие отлагательств дела. Однако за часы, прошедшие после отъезда близких, он ясно осознал, сколь безрассудным было подобное решение. А потому и он решился покинуть Флоренцию. И все же прежде попытался поговорить с Филиппо Брунеллески в надежде убедить того отправиться вместе с ним. Однако повлиять на этого безумца ему не удалось – тот ни в какую не соглашался прервать работы и оставить свое детище, свой купол. Даже несмотря на то, что с каждым днем рабочие мерли как мухи: чума не щадила никого.
Козимо испробовал все доводы. Говорил зодчему, что, если тот умрет, кто тогда закончит этот проклятущий купол? Просил, умолял, угрожал. А Филиппо смотрел на него своими горящими безумной решимостью глазами и неизменно отвергал всякую возможность бегства.
Потому и Козимо все еще оставался там.
Вместе с чернью, пополанами и прочими людьми незнатного сословия, которым, кроме собственных домов или проклятых улиц этого города, походившего на гигантский круг ада, податься было некуда.
Он чувствовал, как за темными окнами и закрытыми на засовы дверьми, скорбно сложив руки, неимущий люд целыми семьями молится и просит о сострадании. На некоторых домах стояли размашистые белые кресты – так стражники помечали жилища пораженных чумой. Разутые покойники валялись вдоль улиц: их ночные сорочки были насквозь пропитаны чумной жидкостью и черной запекшейся кровью, которую жадно слизывали голодные бродячие собаки.
Козимо обвел взглядом площадь Сан-Пулинари; свет факела, который он всегда носил с собой, выхватил возвышающуюся неподалеку, на Пьяцца дель Дуомо, величественную громаду собора Санта-Мария дель Фьоре. Козимо направился к нему и вскоре очутился на площади, однако и там всюду – трупы, повозки, могильщики. И черные, пошатывающиеся фигуры, которые словно не могли решить, чем им заняться.