– Главным образом, следующие: завтра поутру вы свернете лагерь и без промедления покинете Колле-дель-Лупо. Разумеется, вам не следует утруждаться и сообщать об этом Гвиниджи; затем вы отправитесь куда вам будет угодно – лишь бы подальше отсюда. Что касается Флоренции: вы никоим образом не станете препятствовать или создавать помех действиям, которые мы сочтем нужным предпринять. А я, дабы немедля завершить нашу сделку к обоюдной выгоде, вручаю вам от имени Республики пятьдесят тысяч флоринов, мешочки с ними привязаны к крупам двоих вороных, что стоят у палатки. Этого достаточно? Вы в состоянии соблюсти вышеупомянутые условия?
Франческо Сфорца обдумывал ответ, однако весь вид его говорил о том, что он уже принял решение.
– Мой господин, – произнес он наконец, – я не только принимаю ваши требования, а и добавлю, что совершенно убежден: союз, заключенный меж нами сегодня, продлится долго и приведет к обоюдной выгоде.
– Полностью разделяю вашу убежденность, – подчеркнул Козимо, – однако верно ли я понял, что мои условия будут соблюдены вами и всеми вашими людьми?
– Это так же верно, как и то, что я зовусь Франческо Сфорца.
– Что ж, прекрасно.
– Полагаю, достигнутое соглашение заслуживает рукопожатия, – протянул руку Козимо Медичи капитан.
Правитель Флоренции, в свою очередь, сделал то же самое. Что-то внутри подсказывало, что ему не только удалось избежать взятия Флоренции Миланом, но и получить ценного союзника.
Конечно, Сфорца не герцог Миланский, а Висконти влиятельны, связи их обширны, да и Филиппо Мария искушен и расчетлив. Однако, с другой стороны, этот капитан обладал не только храбростью и мужеством, но и политическим чутьем и деловой хваткой – качествами, которые, надлежащим образом направленные, позволили бы ему подняться на самые высокие ступени власти. Настолько высокие, надеялся Козимо, что Сфорца мог бы стать ему важным союзником и другом в делах грядущих.
Сентябрь 1430
15. Чума
Говорят, что если просыпаешься резко и в холодном поту, значит рядом прошла смерть. Тем утром Райнхардт Шварц подскочил оттого, что по всему телу пробежала дрожь. Почувствовал, как по его бледной, как лик Христа, коже течет ледяной пот. Наверное, было совсем рано – щели на ставнях оставались еще темными. Едва он открыл глаза, в нос ударил едкий и удушливый запах застарелого пота, который исходил от спавших рядом людей. Из-за большого количества выпитого накануне пива и без того спертый воздух стал невыносимо тяжелым, затхлым. Тем удивительнее были его дрожь и холодный пот.
Швейцарцу давно уже не случалось ночевать с товарищами по оружию, однако Ринальдо дельи Альбицци велел ему поступить на службу к Гвидантонио да Монтефельтро, дабы помочь тому в осаде Лукки, которую защищали войска Никколо Пиччинино. Шварц подчинился. Вот так он и оказался прошлой ночью в этой хибаре после того, как вся компания допоздна кутила.
Поручение не вселяло энтузиазма в швейцарского наемника: ему порядком недоставало недавних интриг, за которые так хорошо платили, – однако поскольку Альбицци не поскупился, да и сама миссия обещала быть недолгой, он завербовался в ряды флорентийцев, чтобы докладывать своему хозяину обо всем, что произойдет во время осады Лукки после того, как Франческо Сфорца с пятьюдесятью тысячами флоринов, полученных от Козимо де Медичи, покинет Валь-ди-Ньеволе.
К тому же Шварц подозревал, что неблагодарная работенка соглядатая свалилась ему на голову вовсе не случайно, а потому, что Альбицци узнал о его романе с Лаурой Риччи. По правде говоря, не вызывало сомнений, что тот отправил Райнхардта сюда гнить в наказание, – до тех пор, пока его хозяин не насладится сполна вендеттой. Лаура Риччи принадлежала Ринальдо дельи Альбицци и никому другому. Или, во всяком случае, так считал этот надутый индюк. То, что Шварц работал на него, вовсе не означало, что он боялся Альбицци или должен был всегда и везде играть по его правилам.
Конечно, Райнхардт мог бы отказаться, однако он не только находил удовольствие в гнусных поручениях Альбицци, а даже нуждался в них, потому как найти нового хозяина в такие времена не так-то просто. Владение шпагой не являлось редким даром, и хотя все знали, что швейцарец подходил к своему ремеслу с особой тщательностью, в наемниках, готовых предложить такого рода услуги, не было недостатка.
Посему Шварц убедил себя, что стоило потерпеть это небольшое унижение и довести возложенную на него миссию до конца. Через две недели он вернется в палаццо Альбицци с новостями с полей боев и будет дожидаться новых указаний.
Однако, как бы то ни было, лишать себя общества очаровательной Лауры Риччи он не намеревался. Эта женщина привязала его к себе крепко-накрепко. Следовало проявлять осторожность и не позволять ей слишком уж натягивать поводок, иначе – ясно как божий день – этот самый поводок мог бы его задушить.
После подобных раздумий Райнхардт поймал себя на мысли, что хочет выбраться из этого набитого потными, лежащими вповалку людьми свинарника и выпить свежей колодезной воды.
Открыл дверь – давно не смазанные петли скрипнули – и вышел, прикрыв ее за собой.
Сентябрьский воздух показался ему еще более жарким и влажным, чем внутри сеновала. Небо покрывалось золочеными кракелюрами и красноватыми фризами – предвестниками восхода. Шварц распахнул черную накидку. По телу снова пробежала дрожь; затем направился к колодцу. Оказавшись подле него, поднял деревянное ведро, которое стояло рядом, и бросил его внутрь.
Потом принялся крутить ручку ворота, наматывая на него толстую веревку; ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем ведро наконец поднялось. Он взял его в руки и увидел, как на поверхности воды отражается начинающее светлеть предрассветное небо. Опустил голову в ведро, а когда вынул – по горячему лицу стекали капли.
Теплая, точно напитанная болезнью и лихорадкой жидкость вызвала в нем такой силы отвращение, что он еле устоял на ногах. Казалось, вода вобрала в себя всю грязь и нечистоты этой ночи и, едва Шварц погрузил в нее лицо, выплеснула их на него. Ничего подобного он не ожидал.
Кое-как обтерся имевшимся у него куском сукна.
Потом зачерпнул походной ложкой воды и, преодолевая тошноту, выпил.
Ощутил, что, как бы то ни было, тело пробуждается, и попытался получить от этого удовольствие. Невероятно, как война с ее лишениями вынуждала ценить самые простые и обыденные вещи.
Он размышлял о том, где бы раздобыть еды – хорошо бы яиц – на завтрак, когда увидел, что к нему направляется какой-то человек. По виду тот походил на солдата. Только изорванная одежда висела на нем клочьями, и был он бледнее смерти.
По мере того как незнакомец приближался, Шварц смог разглядеть его глаза: небесно-голубые, водянистые и полные невыразимой муки. На поясе, точно черпак для адской похлебки, болталась шпага.
Одежда висела на нем мешком, а невидящий взгляд на изможденном, обтянутом кожей лице придавал ему схожесть со скелетом. Впечатление усиливала просторная накидка, капюшон которой солдат накинул на голову, так что видны были только неестественно блестящие зрачки.
Шварц хотел спросить, откуда тот пришел, однако от того, что предстало его взору, перехватило дыхание, и слова застряли в горле. Незнакомец повернулся к нему, открыв на обозрение бледную шею. И Райнхардт заметил то, что пожелал себе никогда более не увидеть в своей жизни.