Остромир изначально был против того, чтобы ему говорить последние две фразы, но я всё же настоял на своём. И, похоже, зря. Предложение мира надо было делать этим степным батырам только с позиции силы. Пока они не чувствуют за тобой реальную силу, любые разговоры о мире выглядят для них как проявление слабости. И это я, к сожалению, понял уже слишком поздно.
— Атака, — коротко проговорила Ника.
И в ту же секунду я услышал свист стрел и спокойный голос Остромира:
— Ну вот, княже, а я ведь предупреждал.
— Вот, идиот, — тихо проговорил я.
И сам сперва не понял, кого имел ввиду: кагана или самого себя. Надо было прислушаться к совету бывалых воинов, а не лезть со своей моралью в чужой монастырь.
…
…
Первую стрелу в руса послал его сотник Ваган. Эржип и сам не понял, как он махнул рукой, подтверждая атаку на этого странного посланца древлянского князя. Но, едва уловив его колебания в голосе при словах о мире, тут же дал команду, не задумываясь больше о последствиях.
Указывать кагану, что ему делать или не делать, не мог никто. Даже старый шаман в их роду, который чудом пережил мор и продолжал общаться с духами предков, не мог ему ничего приказать. Только просить. И только стоя на коленях.
А этот рус на коленях не стоял. И все видели, как он дерзко разговаривал с их каганом. Будь он хоть трижды посланцем какого-то князя русов, такое прощать было нельзя. Даже если у Эржипа в этот момент чесаться стала не только жопа, но и вся спина.
И стрелы ушли в цель.
На русе точно не было никакой брони. Через ворот его рубахи было видно волосатую грудь, и никакой кольчуги под неё поддето не было точно. Но все — все — стрелы ударились вокруг него в блеснувшую синюю пелену, отскочив при этом в стороны.
Значит, всё-таки чары!
— На нём амулет! — закричал каган, пытаясь переорать шум, который вдруг раздался вокруг. — Стреляйте в него огненными стрелами!
Ведь все в степи знали, что огонь разрушает чары чуровой сетки, которую так любили носить на себе эти русы. Но было уже слишком поздно.
Вокруг кагана начали валиться с лошадей его батыры. Просто падали, как набитые соломой мешки, под копыта и больше не издавали ни звука. И им, похоже, сильно повезло. Потому что те, кто не упал и остался сидеть на коне, уже через несколько секунд мечтали так же упасть и притвориться мешком с соломой. Лошади под ними просто обезумели и начали кусать и топтать всех вокруг, сбрасывая всадников с себя уже вовсе не так безболезненно.
Вот всё было спокойно, светило солнышко, текла река, его воины сидели в сёдлах и улыбались смешным шуткам наглого руса. И вот почти сразу всё резко поменялось в крайне худшую сторону.
Каган сидел на коне и, широко раскрыв глаза, смотрел на этот ужас, не в силах даже пошевелиться. Просто потому, что его спина вдруг перестала чесаться.
«Это конец», — подумал он.
И в поднявшейся вновь пыли он увидел перед собой смеющиеся голубые глаза посланца древлянского князя. И из них на него, казалось, смотрела сама смерть.
…
…
— Живой, Эржипушко? — над каганом показалась улыбающаяся бородатая физиономия. — Мы уж думали, ты отошёл, так тебя копытом-то приголубило. Ну садись тогда, чего разлёгся-то!
Мужик был незнакомый. Вроде тоже рус, но не тот, что с тряпкой на холме стоял. Значит, их тут было спрятано больше, как сын рассказывал.
А потом до кагана дошла вся абсурдность ситуации. Он лежит на траве, а вокруг разбросаны тела воинов из его войска. Не узнать их было невозможно, хотя многие из них лежали, вывернув шеи или тела совершенно немыслимым образом и с остекленевшими глазами.
Бородач заметил осоловелый взгляд вождя печенегов и усмехнулся себе в усы.
— Ну извини, каган, ты сам виноват. Тебя ведь предупреждали.