Точно! Вот он, ключ. Мы с самого начала ошибались в оценке того, что собой представляет Резонатор. Потому и планы строили ложные. Но как я раньше-то не догадался? Ведь все детали паззла были у нас в распоряжении ещё до того, как мы отправились сюда, в Ин-Хазыр!
Впрочем, с самого начала у нас была и верная мысль. Нужно разбить эту хреновину. И это нанесёт сокрушительный удар всей орде. И даже саму Алтану лишит львиной доли её силы.
Правда, как это сделать-то? Толкового плана у меня за время полёта не родилось, а времени уже не осталось вовсе. Возникла только одна мысль — совершенно дикая, шальная, самоубийственная. Но я ухватился за неё. Не только потому, что других не было. Кажется, это сейчас был и правда единственный вариант. Настолько рискованный и безрассудный, что противник даже помыслить о таком не может.
Кое-как разлепив горящие от мороза веки, я с трудом отыскал внизу тёмное пятно Резонатора. Выдернул из ножен чёрный шип, но потом убрал обратно. Нет, тут нужно что-то помощнее. Тут самому нужно превратиться в этакий бронебойный снаряд…
Итак, это не ледяной эмберит. Это обычный лёд, толстым слоем обволакивающий нечто, скрытое внутри. И нужно разбить эту скорлупу вдребезги. Ну, или хотя бы повредить настолько, чтобы то, что скрывается внутри, само смогло высвободиться…
Как? А вот посмотрим!
Я сложился в воздухе, разворачиваясь головой вниз, и устремился к цели — не в свободном падении, а также разгоняясь всё сильнее. Этакая живая боевая ракета, прямой наводкой нацеленная на Резонатор. Правда, за секунду до соприкосновения с целью мне нужно успеть сбросить Аспект Ветра, переключиться в боевую форму, сформировать под собой конус Укрепления и направить всю эдру, что у меня есть, в один мощный удар.
Да, должно сработать. Если успею вовремя переключиться. А если нет…
Думать об этом было уже некогда — путь вниз был ещё более стремительным, чем взлёт. Сложнее всего было прикинуть расстояние до приближающейся цели — я почти ослеп от ледяного ветра в лицо. Но и слишком рано переключаться на Укрепление было нельзя — скорость тоже надо было набрать максимально возможную…
Поле зрения сузилось — я смотрел на мир словно бы через трубу, нацеленную точно на Резонатор. Адреналин захлестывал так, что я уже не чувствовал холода — наоборот, внутри клокотала волна жара, от которой кровь стучала в висках, отсчитывая последние такты перед взрывом. Сам того не замечая, я заорал в голос — от отчаяния, от страха, от ярости, от решимости — от всего сразу. Крик будто выплёскивал наружу излишнее напряжение, и становилось чуть легче.
Земля приближалась ужасающе быстро, и когда я в последнюю секунду переключил Аспект — перед глазами всё померкло.
Удара я не почувствовал — только услышал грохот, от которого заложило уши. Меня швырнуло куда-то, закрутило, шваркнуло о мёрзлую землю так, что я вырубился.
Но, кажется, ненадолго. Когда очнулся, сквозь гул в ушах расслышал отголоски разрушения — треск, шипение, грохот катящихся осколков. Меня придавило чем-то холодным и угловатым и, кое-как развернувшись, я сбросил с себя кусок льда размером с дверь. Двигался вслепую — опухшие обмороженные веки едва раскрывались. И к тому же в лицо бил неестественно яркий свет. Причем не от солнца — источник его находился прямо у земли.
Кое-как я разодрал веки и, щурясь, огляделся. Не удержался от радостного вопля, который, правда, в моём нынешнем состоянии получился довольно жалким.
Да, чёрт возьми! Получилось! Мне удалось врезаться точнёхонько в Резонатор и расколоть эту глыбу к едрене фене! Вокруг валялась куча осколков тёмного льда, исходящего испарениями эдры. Вперемешку с ними — стволы поваленных деревьев, куча изломанных трупов Стылых. Похоже, повреждение Резонатора вызвало нешуточный выброс энергии. Не обычный взрыв, а что-то вроде выплеска эдры.
Вместе с самой ледяной глыбой разрушался и потрясающей сложности и размера энергетический конструкт — это и вызывало выбросы свободной эдры, в магическом спектре выглядящие как огромные протуберанцы, взмывающие выше деревьев. Мне мало что удалось разглядеть в этом хаосе, но распадающие фрагменты конструкта выглядели потрясающе. Я и сам владею Аспектом Ткача, так что смог оценить, насколько это масштабная, и в то же время тонкая работа. Мои собственные конструкты по сравнению с ней — всё равно, что поделки умственно отсталого.
Я сжался, пряча лицо в капюшон, и переждал ещё немного, пока вихрь разрушений не утихнет. Когда же, наконец, поднял голову, то увидел, что осталось на месте Резонатора.
Золотая статуя высотой выше человеческого роста. На неё невозможно было смотреть напрямую из-за яркого золотистого света, который она источала. Деталей я пока не мог разглядеть, видел лишь общий силуэт и расходящиеся во все стороны волны тепла и эдры. Но даже это заставило меня замереть с каким-то странным щемящим чувством в груди. Кажется, я в жизни не видел ничего более прекрасного и вместе с тем пугающего своей мощью. Албыс и вовсе сжалась, забилась в Сердечнике, как зверь, испуганный стеной лесного пожара. И сейчас-то я вполне понимал, почему она так боялась этой штуки — даже почуяв её за десятки вёрст.
— Так вот ты какая… — прохрипел я онемевшими губами. — Сорни-Най. Солнечная дева.
Интерлюдия
Рада
Этой ночью Рада почти не сомкнула глаз. Без Богдана кровать в купе ковчега казалась холодной, пустой, жёсткой. А от одной мысли о том, что самому Богдану в это же самое время приходится продираться по промёрзлой ночной тайге, ей становилось дурно.
Он сильный. Самый сильный из всех, кого она встречала. И всё же она не могла перестать беспокоиться о нём. Уж лучше бы он взял её с собой! Она бы мёрзла вместе с ним, вместе с ним отбивалась бы от дикого зверья и Стылых. Хоть на край света бы пошла, чем просто сидеть здесь и ждать!
Впрочем, это ведь не вчера началось. С тех пор, как экспедиция выдвинулись из Томска, Рада только и делала, что торчала в ковчеге. Поначалу ей даже нравилось — здесь было интересно и довольно уютно. Да и вообще, нужно привыкать, ведь ковчеги станут их главным убежищем на всё время экспедиции. Не самый худший вариант, кстати. Прежние исследователи Сайберии о таком даже мечтать не могли.
И всё-таки ей было скучно взаперти. Особенно последний день, когда после применения Дара она вынуждена была отлёживаться, вообще не высовывая носа наружу.
Спасали только книги. Их в поход взяли немного, и конечно, никакой беллетристики — только всяческие справочники, которые могли пригодится в походе. А ещё — архив отца Богдана, Аскольда Василевского. В нём было много всего интересного — старинные карты, рисунки, записи. А путевыми дневниками самого Аскольда она зачитывалась похлеще, чем романами про любовь, которые в Томске тайком брала у подружек по гимназии.
Вот и этим утром он встала спозаранку и снова устроилась в салоне с очередным блокнотом, исписанным неразборчивым почерком. Забралась с ногами на упругое кожаное сиденье, придвинула поближе плафон эмберитовой лампы, приделанной к стене на гибкой ножке, вооружилась карандашом и листами бумаги для записей.
Она не просто читала эти старые дневники — она их расшифровывала. Почерк у старого княза был ужасный, и к тому же многие страницы были повреждены, так что бегло читать эти тексты было невозможно. Рада, чтобы облегчить эту задачу Богдану и остальным, тщательно восстанавливала записи, рассортировывала их по датам и переписывала своим аккуратным девичьим почерком.
Работу эту она начала ещё в Томске, и продолжила уже в пути. И очень гордилась тем, что получалось. Из разрозненного вороха старых бумаг у неё постепенно выстраивалось последовательное повествование. Богдан очень хвалил её за эти старания, а Жак и вовсе был в восторге. Он тоже очень интересовался содержанием дневников, но ему сложно было читать рукописные тексты на русском, тем более написанные таким дрянным почерком. Иначе бы он уже давно сам всё проштудировал.
Но этим утром работа не шла. Как Рада ни пыталась сосредоточиться на записях — строчки перед глазами расплывались, мысли убегали куда-то не туда. Уже рассвело, а она успела переписать лишь одну несчастную страничку, да и ту не полностью.
Поэтому, когда в ковчег ввалилось трое бойцов и втащили внутрь Ригера и Ланге, она не испугалась. Наоборот, рада была помочь.