— Сказал бы я в иной ситуации, но сейчас анекдот более чем уместен! — учел мнение масс политрук.
— Чем отличается немецкий пулемет от товарища старшего политрука? — спросил я.
Народ молча улыбался, Боровой погрозил мне пальцем.
— Пулемет иногда замолкает!
Народ грохнул, политрук снисходительно улыбнулся. Я подождал, когда смех стихнет, и начал нормально:
— А так… — пожал плечами. — Че тут говорить, мужики? Враг пришел на нашу землю. Пришел не с добром. Пришел убивать, грабить, жечь и порабощать. Такие противостояния, как сейчас, называются «экзистенциальными», то есть — решающими главный вопрос: будем мы жить или нет. «Мы» — не только здесь. «Мы» — в тылу. «Мы» — это наши родные и близкие, которые смотрят из-за наших спин и подают нам снаряды с патронами. Победа неизбежна, мужики, и сегодня мы как следует дадим нацистам просраться!
Народ загудел, захлопал, согласно закивал. Кивнул и Боровой, после чего распустил нас по позициям. Здесь речь толкнуть захотел и Дзагоев:
— Стоим тут, — он обвёл рукой линию. — За спиной — не город. За спиной — нефть. Как политрук говорил? — повернулся ко мне.
Я политруков слушаю как положено — жопой, но подсказать могу:
— Кровь войны, товарищ майор.
— О! — одобрительно поднял палец Дзагоев. — Кровь войны. Сегодня немец её последний раз попробует взять. Устоим — он сломается. Не устоим… — подумал и махнул рукой. — Да че там, «устоим» — щас таких накидаем, что до самого Ла-Манша побежит!
— Там же союзники, товарищ майор, — раздался «анонимный» голос слева.
Дзагоев, а следом и мы, безошибочно нашли взглядом вжавшего голову в плечи Прошкина — вологодское «оконье» в роте нынче редкость. Подержав зловещую паузу, майор ответил:
— В то и соль, салага — с нами воевать страшнее.
Строй грохнул находчивости командира и разошелся по позициям. Немцев было не видно, поэтому я ходил вдоль роты и поднимал настроение и мотивацию рассказами о будущем:
— Вооруженный туризм — лучшая форма туризма. Все тебе рады, все улыбаются…
Бойцы загоготали.
— … А мы, мужики, не просто какие-то темные варвары, что бы там не считал немец. С высоты нашего, лучшего в мире, советского образования, мы ценим не то что Бетховена и Гёте, мы любим и ценим все культурное наследие человечества. Вена, мужики! — я указал на запад. — Шуберт! Венская опера! Театры!
— Бабы! — подсказал кто-то.
— Я тебе о высоком, а ты — «бабы», — иронично вздохнул я.
— Выше баб ниче нету, товарищ капитан!
— Да и хер с ним, лишь бы воевал нормально, — отмахнулся я. — Короче — готовимся увидеть многочисленные культурные и архитектурные шедевры Европы…
— И баб!
— И баб! — смирился я. — Но это все — потом, а сейчас повторим то, что нам рассказывали о противотанковой борьбе…
Связки гранат — под гусеницы, бутылки с коктелями Молотова — на жалюзи движка.
— И не бегать, мать вашу — танк медленный, но догонит! — закончил я.
Немец ударил, когда совсем рассвело. Сперва пришла артиллерия — долгая, тяжёлая, перепахивающая позиции, огороды, то, что осталось от плетней. Я вжался в свой окоп, накрыл голову, слушал, как земля прыгает вокруг, и ждал. Потом огонь ушёл вглубь, за наши спины, отсекая тылы, и в наступившем звоне я услышал лязг и гул. Танки.
Восемь машин выползли разом из дыма, а за ними, пригибаясь, пёрла мотопехота. Земля мелко дрожала под животом. Первый танк подошёл так близко, что я различал заклёпки на борту и кресты, и на секунду накатила оторопь — тело хотело вжаться и не двигаться, пока эта дура катит на тебя.
— Пехоту отсекай! — заорал я во весь голос, перекрывая гул. — Пехоту режь, танки наши!
Колька опомнился первым, ударил пулемётом по бегущим за бронёй, следом Цораев накрыл их минами, и вся линия огрызнулась разом, стараясь отрезать пехоту от танков. Немцы залегли, отстали, и восемь коробок покатились дальше без глаз, вслепую.