Дорога к городу была забита в три ряда, и поток этот не иссякал ни на минуту. Тягачи волокли пушки, которые в горы физически не затащишь — длинноствольные, тяжёлые, на широких станинах. Ползли грузовики с боеприпасом, с пехотой, с укрытым брезентом грузом. А на платформах…
— Танки! — ахнул Федька. — Настоящие!
— Наши! — поддержал Колька.
Потеплело от вида техники в груди и у меня — столько времени воюю, а настоящий танк только сейчас увидел! Пошла жара!
Пахло соляркой, дымом, лошадями и собираемой в кулак колоссальной силой. Мужики глазели по сторонам, как деревенские, впервые попавшие в город, и я их понимал — не каждый увидишь, какая за нашими спинами стоит сила. Здесь не отступали. Здесь собирались бить.
— Гляди, Васько, — Калюжный кивнул на бесконечную колонну. — Это ж сколько народу. И всё — сюда.
— Всё — сюда, — согласился я. — За нефтью немец припёрся, но хер ему.
Роту определили на постой в село на ближних подступах — вернее, в то, что от села осталось: половина хат стояла без крыш, иные без стен, и по улицам чёрными провалами зияли воронки, уже присыпанные снегом. Немец сюда дотянулся, потоптался и был отброшен, а село осталось, как остаётся всё, через что прокатывается фронт.
Нам достался край улицы: несколько уцелевших хат под одну ротную «казарму», пара сараев да ряд землянок, отрытых до нас кем-то и брошенных. Тесно, дымно, но с крышей и с печью — после ледяных ночёвок на перевале это была почти роскошь. Федька, как приехали, первым делом обошёл хозяйство, застолбил под кухню самую целую хату с уцелевшей печью и погнал новичков таскать дрова и топить, покрикивая на них так, будто сам не вчера был салагой.
— Обживайся, рота, — буркнул Дзагоев, оглядывая закопчённые стены. — Тут стоять будем, покуда немца от города не отвадим. А это не на день.
В горах рота гуляла относительно вольно: получила задачу от штаба — и делай как знаешь, потому что в тех скалах никакой начальник тебе через плечо не заглянет. Даже Тимаков здесь погоды не делал — в крепость-то за нами не лез.
А тут мы влились в большое хозяйство, и хозяйство это имело свою лестницу. Нас под командованием Дзагоева придали стрелковому полку — глазами и ушами; над Дзагоевым теперь стоял командир полка, полковник Гуров, над Гуровым — дивизия, а над дивизией всё то, что решало судьбу города и не помещалось в голове.
Дзагоев ходил представляться сам. Вернулся хмурый, но не шибко.
— Полковник ничего, толковый, — поделился он, вытянув руки к печке. — Дело понимает, людей зря не жжёт — самому ими воевать. Задачи будет ставить через штаб полка, а на переднем крае, где полк дерётся, слушаться комбата того участка, к какому приткнут, — он усмехнулся в усы. — Отвыкли мы от начальства, а придётся привыкать. Тут не горы, тут по уставу все.
Пополнение пришло утром. К нам — девятнадцать человек, что стало вторым чудом после настоящих танков: хронический недобор личного состава стал чуть менее хроническим. В плане количества — салаги и есть салаги, придется их учить и надеяться, что побольше «обстреляется» не до укладки в землю.
Их выстроили во дворе, и я прошёл вдоль, приглядываясь, как приглядываются к тем, с кем скоро идти в дело. Большинство сливалось в одно серое пятно необстрелянной юности — тихие, испуганные, глазастые, все на одно лицо; их я разберу потом, в бою, кто чего стоит, если доживут до «потом». Но несколько зацепили глаз сразу.
Гаврилов — немолодой уже, семейный, обстоятельный; пока строились, успел показать соседу затёртую карточку — жена, дочка с бантом. Из тех, кто на войне думает не о подвиге, а о том, как бы вернуться. Прошкин — окал по-вологодски, круглый, неторопливый, отвечал степенно, будто не на фронт прибыл, а на новую работу нанялся. Кузнецов — здоровенный, спокойный, с ручищами тракториста, которым он до войны и был; такой либо станет опорой, либо ляжет первым, по росту. И дед Пантелей — пожилой запасник, ворчун, из тех, кто «при царе воевал и то ладнее выходило». По возрасту в отцы мне годится, а чином — рядовой.
Раскидали новичков по взводам, приткнули к бывалым. Началась накачка армейскими мудростями и знакомство, а я думал о том, что если роту не уничтожили подчистую, она рано или поздно восстановится.
Глава 14
На позиции нас подняли затемно, ещё до рассвета, и до света мы успели вгрызться в мёрзлую землю на краю разбитого села — там, где кончались наши тылы и начиналось голое поле.
Поле это было худшим местом для обороны из всех, что я видел за эту войну. Ни складки, ни бугра — ровная снежная целина, кое-где торчат ссохшиеся стебли кукурузы, и всё это простреливается что от нас, что к нам одинаково хорошо. Танку тут раздолье, нам — хуже некуда. Слева и справа, теряясь в мутной дымке, тянулась та же линия — соседи, такие же окопы, такие же люди, вжавшиеся в такую же мёрзлую землю, и от того, устоят ли они, зависело столько же, сколько от нас самих. Немец должен был прийти именно сюда, по этому полю, и все это знали.
Ветер тянул поземку, гнал колючую снежную крупу вдоль бруствера, и мороз к утру взялся крепкий — у кого-то уже побелели пальцы на прикладе, кто-то дул на руки, притопывал в окопе, чтоб не свело ноги совсем. Небо висело низкое, серое, без просвета — ни солнца, ни авиации, только гул где-то на востоке: там, где стягивались резервы.
Когда забрезжил рассвет, Боровой немного накачал народ значимостью этого боя:
— Товарищи, слышали вчера, что фашист по всему фронту назад покатился? Так вот здесь, на этом самом поле, ему сегодня и решать — катиться ли дальше. Не пропустим — и весь его южный поход коту под хвост…
Я на этом месте отключил мозги, потому что значимость мне и так очевидна, но пришлось включить обратно, потому что Боровой посмотрел на меня:
— А теперь, товарищи, дадим слово Василию Кузьмичу Сидорину, Герою Советского Союза и командиру группы, ликвидировавшей маршала Манштейна.
Народ оживился — старики меня любят и уважают, а новичкам успели рассказать о том, какой Сидорин мощный воин. Приятно.
— Анекдот! — раздался голос из толпы.
— Не время для анекдотов! — расстроил меня и остальных Боровой.
Народ возмущенно загудел.