— Я бы не взял, — вдруг кивнул он на вход в крепость. — Коридоры узкие, кельи, одна лестница в колодце… — он покачал головой. — Невозможно.
— Немцы, полагаю, думали так же, — пожал я плечами. — Это и подвело. А так че, главное — гранат не жалеть.
— Лучше гранаты тратить, чем людей, — кивнув, комбат наклонился и посмотрел на склон. — Лежит, — ухмыльнулся, найдя взглядом Тимакова.
Я промолчал. Комбат докурил и щелчком отправил окурок вниз:
— Идем, — направился к проемам. — Давай теперь по порядку, капитан.
— Есть, — отозвался я.
Мы с комбатом прошлись до третьего яруса — в этот раз он слушал внимательнее и активнее крутил головой. Остановившись у бойницы, Одинцов посмотрел на продолжающего лежать на холодном камне рядом с холодным штрафником Тимакова, потом повернулся обратно ко мне:
— Все, что рассказывал, изложи письменно и подробно, капитан. Толково.
— Есть, — козырнул я.
Изложу, авось пригодится, но в сравнении с тем чудовищным опытом, который дорого оплачивается в Сталинграде, мои выкладки погоды не сделают. Большой погоды, но может быть помогут кому-то выжить там, где выживать не положено.
— Туда его, падаль, — сплюнул Гурьев.
— Скатертью дорога, — поддержал Колька.
— Сам теперь на пулемет походит, — ухмыльнулся Аман.
Я сидел, полировал прицел «Мосинки» и не мешал народу злорадствовать тому, как под нами, на дороге, пара НКВДшников грузит в машину Тимакова. Командира засунули на заднее сиденье, закрыли дверь, и машина тронулась. Боровой сказал, что дальше будет трибунал и скорее всего зачисление в штрафники — комбат оказался нормальным мужиком.
Мог ведь и иначе поступить — связать штурмовиков и нас в одну операцию. Успешную операцию, за которую поощрение получило бы все командование. Теперь придется писать много бумажек, в том числе и объясняющих длинный карьерный рост Тимакова при Одинцове. Хорошо, что это — не моя проблема, я свою часть работы в виде рапортов, похоронок, представлений к наградам, званиям и прочему уже сделал, и даже первую половину обещанного комбату методического пособия написал — сейчас тут посижу, продолжающую немного гудеть голову проветрю и дальше писать пойду.
Наутро остатки роты собрали на построение, и строй вышел в два раза короче, чем был позавчера. Одинцов прошел вдоль, каждому пожал руку, каждому что-то сказал. Мы слушали и чувствовали, как много промежутков между нами — там, где раньше стояли Сёмушкин, Гладков, Гнатюк и другие. Слова были правильные, а строй — короткий.
Когда комбат отстрелялся, вдоль строя пошел Боровой с более важными объявлениями:
— Товарищи, — начал он, и в усталых глазах за толстыми стёклами что-то мелькнуло. — Скажу коротко, потому что времени мало. Немецкое наступление сорвано. Не у нас — по всему фронту. Под Сталинградом враг увяз и трещит, здесь, на Кавказе, дальше не прошёл. Части наши держатся стойко, зубы фашистской гидры выбиты, и она — слышите? — она покатилась назад. Теперь — всё. Теперь мы будем ее гнать до самого Берлина!
Уже? Я думал чуть позже по всему фронту эта благая весть разлетится.
По строю прошёл шорох — не крик «ура», а что-то тише и сильнее, вздох людей, которые полтора года ждали этих слов и уже почти отвыкли надеяться.
— Здесь — удержали, — продолжил политрук, указав рукой в сторону перевала. — Здесь — победили. Теперь нужно помочь Красной армии отогнать врага подальше от важнейшего город — Орджоникидзе.
— Готовьтесь, бойцы, транспорт уже в пути! — добавил комбат и ушел.
Следом ушел Боровой.
— А че, все⁈ — удивился Колька. — Уезжаем?
— Так все, свободны горы, — улыбнулся Дзагоев. — Не все, но рядом с нами.
— Ты иди лычки пришивай, — хлопнул я пацана по плечу. — Прямо так нас воевать не пустят, доукомплектуют.
Колька на секунду задумался и энергично кивнул, с места ломанувшись к сакле под гогот мужиков.
— Во зелень обрадуется, какой у них ефрейтор красивый!
«Транспорт» приехал такой же этим местам привычный, как сооруженные против Царя крепости — телеги. Мы погрузились, лошади с осликами и мулами тронулись. С неба сыпал мелкий, редкий снежок, привычный ветер норовил забраться под одежду. Гурьев сидел у борта и, высунув кончик языка и время от времени слюнявя карандаш, писал письмо семье Гнатюка. Рядом — трофейная металлическая коробка из-под табака, в которую мы сложили Гнатюковские награды и немного личных вещей.
Дорога петляла и жалась к каменным исполинам, снежные шапки упирались в небеса, путь наш шел вниз, и с каждым километром становилось немного теплее. В какой-то момент горы будто расступились, и нам открылась огромная армейская движуха — всюду сновали люди, ревели моторы, ржали лошади и скрипели телеги. После битв за перевалы и сакли масштаб оглушал и пьянил одновременно.