— Да, их понять можно.
Я посмотрел на груду отвалов, потом на мужиков, которые, кряхтя, толкали тачки. Артамон, красный от натуги, высыпал щебень, вытер лоб рукавом.
— Передай Степану, — сказал я. — Кто не хочет — может уйти. Остальные будут работать по очереди. Неделя через неделю. Пока овраг не заполнится — или пока новое место не расчистим.
— А если уйдут?
— Не уйдут, — я усмехнулся. — Золотопромывка нынче в цене. Им ещё поискать, где так платят.
Михаил хмыкнул, сделал пометку в книге.
— Тогда сегодня же начнём расчищать площадку за северной стеной. Я сам промеряю, отмечу, куда вывозить.
Я кивнул, и мы замолчали, глядя, как паровой молот продолжает свою тяжёлую, монотонную работу. Пест взлетал и падал. Бух. Бух. Бух.
— Александр Андреевич, — Михаил вдруг замялся. — А что, если отвал будет расти? Если породы будет так много, что она и до северной стены доберётся?
— Значит, найдём ещё одно место, — ответил я. — Или начнём закапывать. Или строить из неё что-нибудь.
— Например?
— Например, — я усмехнулся, — дорогу. От форта до пристани.
Михаил посмотрел на меня, потом на груду щебня.
— Вы думаете, это возможно?
— А почему нет? — я пожал плечами. — Порода твёрдая, не сыпучая. Утрамбуем — хоть танки гоняй. Ну, не танки, конечно, но телеги с мукой — точно.
Инженер снял очки, протёр их о рубаху.
— Вы не перестаёте меня удивлять, Александр Андреевич.
— Приходится, — улыбнулся я. — Ты лучше вот что, давай проверим это место, которое под пустую породу выбрали. Вдруг не подойдет. Тогда точно дорогу придется делать, а это тяжелей и затратней.
Мы с Михаилом обошли северную стену, продираясь сквозь высокий кипрей и колючий шиповник. За частоколом трава была по пояс — никто не косил здесь никогда. Солнце уже припекало, и воздух стоял тяжёлый, с запахом разогретой земли и прелой листвы.
— Вот здесь, — Михаил остановился, разводя руками, будто обнимал пустоту.
Перед нами лежала широкая ложбина, плавно спускавшаяся к небольшому ручью, который летом почти пересыхал. Склон ложбины был пологим, дно — ровным, без пней и коряг. Место казалось созданным для отвала.
— Глубиной аршина два, не меньше, — сказал Михаил, прикидывая на глаз. — Если возить породу сюда, на год хватит, а то и на полтора.
Я опустился на корточки, взял горсть земли. Серая, сухая, с примесью песка. Не болото, не глина — то, что надо. Тяжёлые тачки не увязнут, лошади не провалятся.
— А весной? — спросил я, оглядываясь на склоны ложбины. — Когда снег таять начнёт, ручей разольётся. Всё породу не смоет?
Михаил покачал головой.
— Я уже думал. Склон от ручья с другой стороны. Талая вода пойдёт вниз, минуя ложбину. Да и ручей этот — не больше лужи. Весной, конечно, разольётся, но в нашу сторону не пойдёт — там гряда, видите?
Он показал на невысокий, поросший ольхой вал, отделявший ложбину от ручья. Я пригляделся. Вал был естественным, земляным, но плотным и высоким, с добрый рост человека.
— Если только не прорвёт, — заметил я.
— Не прорвёт, — уверенно сказал Михаил. — Я в таких делах понимаю. Три года в Забайкалье работал, там талые воды — зверь пострашнее, чем здесь. Эта ложбина — наше спасение.
Я поднялся, отряхнул колени.