— Пешком-то далековато будет. Да и тигры…
— Ничо! Тигр посейчас сытой.
Вот ведь, все ей нипочем! Интересно, кто такая и откуда вязалась? Впрочем, сначала гостью накорми, а уж потом расспрашивай!
Как раз явился и Иван со свежей лепешкою и чугунком, полным тушеной рыбы. Лепешки пекли китайцы в чем-то вроде тандыра. Старатели же у себя в печи выпекали самый настоящий хлеб, очень даже вкусный!
— Спасибо, Ваня! — от души поблагодарил я. — Ступай, отдыхай.
Коротко кивнув, эвенк одернул малицу и удалился.
— Хороший человек. Добрый, — протянула девушка. — Хоть и тунгус.
— Ты давай, разувайся, руки мой — и к столу. Ужинать будем. Сейчас вот чайник поставлю… ага… Ты армяк-то свой снимай. Вон, повесь у печки… Да! Меня Александром Андреевичем зовут. А тебя как?
На этот раз девчонка не стала перечить, сняла и армяк, и лапти… и, украдкой обернувшись, развязала платок…
Бог мой! Ну и волосы у нее были! Густые, светлые, с небольшой рыжиной, словно напоенные летним солнцем и медом. И большие серые глазищи, казалось — на пол лица.
— Благодарствую… — поклонившись, девушка усела за стол… И накинулась на угощение.
— Ты много-то сразу не ешь, — строго предупредил я. — Заворот кишок будет.
— Знаю, — прожевав, улыбнулась гостья. — Я ж с осторожкой.
— Кушай, кушай… Потом руки, вон, вымой… Да — чай!
Наконец, насытившись, девчонка подошла к рукомойнику. Обернулась:
— Меня Пелагеей кличут. Издалека я… Тайгой три дня идти.
— У Кобыльей ноги, что ли?
— Не-е, далече! Я сначала по реке, на долбленке… А там потом камни, пришлось дале пешком.
— Устала?
— Ну… да.
Гостья вновь вернулась за стол. Я заварил чаю. Хороший был чаек, китайский.
— Сахар вон… Бери щипчики.
— Са-хар? — удивленно переспросила Пелагея. — А что это? А как его едят?
— Да вот, в чай… Впрочем, можешь вприкуску.
Я отколол кусочек, протянул:
— Только сразу не грызи — зубы сломаешь.
— Благодарствую, батюшко! Ой… Вку-усно-то как, Господи! — девчонка перекрестилась на висевшую в углу кину Николая Угодника. — У нас в скиту этакого-то добра нет!
Ага-а! Скит, значит… Кержаки! Раскольники-староверы.
— А что за скит?
Пелагея нахмурилась: