По наивности, мы гордились увиденным — идет испытание каких-то новых более глобальных и разрушительных типов вооружений, и может быть, поэтому наша служба при полигоне казалась порой чрезвычайно простой. Но, как однажды выяснилось, мы заблуждались, и одна из жарких июньских ночей 1980 года запомнилась многим людям на всю жизнь и повергла нас в глубочайшее смятение и ужас. Однако она оставила в наших сердцах и некое чувство гордости: не приведи Господь, конечно, но если случится война, нам есть чем встретить агрессора: наше химико-бактериологическое оружие ни в чем не уступает «империалистическому» и по своей эффективности, возможно, даже сродни ядерному!
Лето 1980 года выдалось на редкость жарким и безветренным, а испытания на полигоне зависели в первую очередь от розы ветров. В то лето испытания шли одно за другим, полигон работал почти каждую ночь, а в некоторых случаях и днем. Наше подразделение, как и полагалось по боевому расписанию, трудилось в мастерских практически без отдыха — и днем и ночью. Даже есть приходилось на рабочем месте, там же нам делали уколы, давали какие-то таблетки. Спали урывками — кто по часу, кто по три часа в сутки.
Теперь не вспомнить, который был день недели, — неумолимое время многое безжалостно вымарало из памяти, и события слились в поблекшую череду чрезвычайно жарких дней. Обливаясь потом, мы стояли каждый на своем месте — кто ремонтировал обезьяньи клетки, кто перезаряжал аккумуляторы в аккумуляторной, слесари — у своих верстаков, токари и фрезеровщики — у станков...
В мастерских запрещалось курить, однако в нарушение правил, хотя и редко, ходили курить в аккумуляторную под мощные вытяжки. В этот вечер я зашел в аккумуляторную, и мы вместе с моим земляком закурили одну сигарету на двоих. И, затягиваясь с наслаждением, он вдруг спросил: «Ты не заметил, от жары, что ли, так рано стемнело?»
В ПТО (пункте технического обслуживания) я на это не обратил внимания, потому что горели все светильники под потолком, а в аккумуляторной свет не включался и было заметно, что свет с трудом просачивается через узкие окна, находившиеся под потолком комнаты. И мне показалось, что на улице... сумерки. Может, пыльный ураган идет или гроза приближается? Лучше, если гроза: будет хоть чуточку прохладней в душном и прокаленном солнцем корпусе! Сигарета вскоре закончилась, и я пошел к своему станку, но точить заглушки к приборам в этот вечер мне было не суждено — громко хлопнула железная дверь, и в ПТО ввалился командир нашего взвода прапорщик Лавров (солдаты его звали Лавруха) и, заперев дверь на засов, выпучил глаза и начал махать руками и командовать.
Обычно мы частенько не слушались взводного, спорили с ним; Лавруха слыл парнем свойским и потому нередко с нами соглашался: махал пятерней и бросал: «А пошли они все!» Однако на сей раз Лавруху словно подменили. Его приказы настораживали и удивляли. Взглянув на окна, он приказал потушить свет, закрыть все форточки, выключить приточки, а вентиляцию наоборот включить, и... заткнуть щели тряпками, если таковые имеются. Открыл дверь и вышел в тамбур, где — мы слышали — работали воздуходувы, включаемые чрезвычайно редко, лишь после поступления специальных сообщений об утечке какого-нибудь ядовитого газа с полигона. Мы недоумевали, а Лавруха матерился, орал «Тревога!» и в ярости размахивал кулачищами. Таким мы его еще ни разу не видели.
Солдат привычен к ночному бодрствованию — нас и раньше изматывали учебными тревогами, однако они отличались от этой. На этот раз творилось нечто экстраординарное: в мастерскую привезли сухой паек и с десяток термосов с питьевой водой, на что взводный мрачно заметил, что «жить нам на железках предстоит долго!» На наш вопрос «сколько?», зло бросил в ответ: «До дембеля!» Помимо сухого пайка и воды в мастерские привезли и раздали каждому ОЗК (общевойсковой защитный комплект), хотя у каждого из нас в казарме под кроватью хранился ЛЗК — легкий защитный комплект, состоявший из герметической куртки с капюшоном, штанов, сделанных заодно с сапогами, и противогаза, не снимая который можно было даже поесть. Словом, костюмы, в которых пережить одновременно бактериологический, химический и атомный коллапс не представляло сложностей или, по высказываниям взводного, «как два пальца оплевать», но... Выдавая ОЗК, нам пояснили, что наши костюмы отдали гражданским лицам, которых на остров в жаркие дни понаехало предостаточно... Поэтому нам достались новенькие ОЗК и к ним противогазы «слоники» — старого образца. И надо было бросить работу и срочно переодеваться в химзащиту и обязательно проверить противогазы! «Каким образом? Видите противопожарную бочку с водой? Противогаз на голову и... в бочку, и чтобы до последнего проверили!! Шутки кончились! Что случилось? Скоро узнаете!» — прокричал Лавруха.
Ладно, думаем, проверить — проверим, однако опять не поняли: если что-то серьезное — у каждого в комплекте имелось по два противогаза, фильтрующий и изолирующий: где же наши хорошо подогнанные противогазики? Ответ обескуражил: «Отданы гражданским лицам!»
Вы знаете, чем разнятся типы армейских противогазов? Принципом работы: их два — фильтрующий и изолирующий. Фильтрующий — самый распространенный тип противогаза, состоящий из резиновой маски с очками, бачка фильтра и... противогазовой сумки. Им можно пользоваться практически при любых заражениях местности, от атомного до бактериологического, но... последний не спасет, если в воздухе присутствует СО, или угарный газ, и, чтобы не погибнуть, на фильтрующий бачок наворачивается специальный патрон, преобразующий углекислоту в кислород.
В изолирующем противогазе не происходит фильтрование зараженного воздуха, он вообще не потребляет воздуха. Система работает по замкнутому циклу. Выдыхаемый воздух, содержащий пары воды и углекислоту, поступает в регенеративный патрон. Здесь происходят химические реакции, благодаря которым поглощаются вода и углекислый газ и одновременно выделяется кислород. Воздух, обогащенный кислородом, снова поступает к органам дыхания. Данные системы применяются только в чрезвычайных ситуациях: когда неизвестен тип заражения и нет гарантии, что противогазовый фильтр справится с задачей.
С подобными системами можно и под воду погружаться, если, к примеру, танкетка при форсировании водной преграды затонула.
Мы заволновались и стали опять донимать взводного вопросами. Лавруха поморщился, как от зубной боли, и сказал, что произошло небывалое происшествие, пожалуй, не имеющее аналогов и... названия! Природа взбесилась, вероятно, осерчав на наши издевательские опыты над животными, и поэтому нам предстоит срочно приготовиться к выезду на полигон! Причем увиденное зрелище не должно не только пугать, а даже волновать бойцов из его славного гвардейского подразделения. Приказал вести себя мужественно — ведь мы все давали присягу, да и... мужики мы, в конце — то концов!
Слова взводного насторожили, но мы отнеслись к ним стоически: служба есть служба.
Лавруха велел всем отдыхать; мы сказали, что пока не устали, а он лишь бросил зло: «Выполнять приказание! Наружу выберемся — сами будете об отдыхе молить!» Оспаривать приказ не решились еще и потому, что за тамбуром раздался звук подъезжающего автомобиля. Затем бухнула входная дверь, и в ПТО завалился воин в ОЗК и противогазе — вскоре выяснилось, что это прибежал один из санинструкторов. Зачем? Мокрый словно мышь, он раздал каждому по горсти разноцветных таблеток и... собрался убегать. Когда мы его спросили, что произошло, он, выливая воду из противогазовой маски, только пробурчал скороговоркой: «Капкан!» Что именно он подразумевал под этим — мы поняли лишь через час-полтора...
Теперь о том, во что мы были одеты. Общевойсковой защитный комплект состоит из сапог, плащ-накидки с рукавами и капюшоном (плащ может надеваться и как комбинезон) и пригоден для кратковременного нахождения в зоне заражения. Вероятно, в боевых условиях он может предохранить от заражения личный состав. Самым неприятным в этой ситуации было то, что для исключения проникновения отравленной среды под защитные костюмы поверх гимнастерки надевается специальный комплект, состоящий из наглухо застегивающихся брюк с чулками, куртки с плотными манжетами и шлемом, напоминающим по покрою вязаные шлемы рабочих-монтажников из Заполярья. И нам в эту ночь приказали одеваться по полной программе.
Мы матерились себе под нос и натягивали на форму уплотняющие комплекты, а потом напяливали плащи ОЗК как комбинезоны, чулки и длинные, с манжетами, перчатки — всё из прорезиненной ткани! Представляете себе наше настроение и состояние — в тени жара под пятьдесят и ни ветерка! Мы же одеты так, словно за стенами мастерской шестьдесят градусов мороза! К тому же полная растерянность и непонимание происходящего...
Сидим, чего-то дожидаемся — хорошо хоть противогазы не приказали напяливать. Наш взводный тоже мокрый и злой — в серебристом костюме ЛЗК... Спрашиваем: «Чего ждем?» Он буркнул: «Машины», — потом оглядел нас и милостиво разрешил курить со словами: «Может, курим в последний раз...» Старослужащие взбеленились: «Товарищ прапорщик, мы не пацаны какие-то там, службу по второму году тянем, да и тайны хранить умеем. Должны мы знать, что творится снаружи?»
Он осмотрел нас, будто прощался с каждым, и с кривой усмешечкой заявил: «Скоро сами все увидите... Только не знаю, станет ли вам от этого легче».
К исходу второго часа, когда сигареты у нас кончились, за воротами ПТО раздался шум работающего двигателя и прозвучал автомобильный сигнал. Лавруха приказал оставаться на местах, надел противогаз и пошел к воротам... Вернулся скоро, снял противогаз. Хмурясь, сообщил, что машина пришла, и зло добавил: «Дохихикались, стервецы». Потом обратился к нам: «Во-первых, хмыкать прекратите, а не то зубы пересчитаю, и... теперь внимание — в кузове найдете лопаты и листы железа, все это надо поделить между собой». Спросил: «Вопросы есть?» Вопросов не было. Тогда он скомандовал: «Газы!» Мы надели противогазы, а он орет: «На погрузку, по одному — бегом, через тамбур в кузов машины, рысцой и не стонать...»
Сейчас не помню, каким по счету я бежал, но хорошо помнится увиденное в тамбуре и за воротами мастерской... Едва скрипнули железные массивные петли и дверь в стальных воротах, распахнувшись, открыла дорогу, я насторожился — похоже, там творилось неладное. Ибо колыхнулись, словно в испуге, странные, подозрительные косматые тени, правда, разглядеть их толком не удалось, потому что стекла противогаза мгновенно запотели, в маске противно захлюпало, собственно, как и в перчатках с сапогами, и мокрая, словно после стирки гимнастерка липла к спине, а тело ломал жар, как при высокой температуре.
Правда, вскоре приспособился: заметив, как на вдохе стекла запотевают, а при выдохе происходит обратный процесс, постарался при очередном выдохе посмотреть в распахнувшуюся наружную дверь, и... не столько растерялся, сколько ужаснулся — навстречу нам двинулась черная ночь. Ведь должно быть светло, но света на улице я не заметил... Более того, в темном, пропитанном зноем воздухе что-то странно двигалось, словно была разлита какая-то мерзость, определенно, что-то отвратительное происходило в нем. Что именно, я не понял, лишь почувствовал, что какое-то черное естество — жесткое, агрессивное — ползает по моим рукам, голове, спине, маске, и пытается залезть под капюшон костюма. Из растерянности меня вывел ощутимый удар в противогазовую маску, словно сгусток какой-то копошащейся мерзости швырнули в лицо, стекла залепило и, протирая их пальцами, защищенными перчатками, почувствовал — убираю с маски... каких-то живых тварей.
Влезть в кузов грузовика сразу не получилось: мешали запотевающие треклятые стекла в маске и ОЗК. Пока я тревожно оглядывался, заметил, что возле машины топчусь не один: несколько человек, лиц которых в масках я не мог увидеть, возились на земле подле открытого заднего борта машины. Что это с ними? Пока я раздумывал, сильные руки втянули меня в кузов, и я увидел, как один из упавших поднялся на ноги и попытался вскарабкаться в кузов, но копошащийся рой насекомоподобной мерзости сбил его с ног, и лишь с третьей попытки солдату удалось залезть в кузов. Потом втянули в машину оставшихся и наконец поехали, второпях не закрыв задний борт...
События той ночи памятны мне, как никакие другие, причем не из-за степени пережитого ужаса и ощущения смертельной опасности, а потому, что тогда пришлось увидеть столько необычного, сколько никогда в своей жизни — ни до, ни после — видеть не приходилось.
Машина взревела и сорвалась с места с незакрытым задним бортом, и, чтобы не вывалиться, мы держались за боковые стойки тента. Дорога, по которой ехал автомобиль, походила на перепаханный ковровыми бомбежками тракт! Стоит отметить, что шум работы двигателя не перекрывал подозрительного треска, раздававшегося из-под всех шести колес нашего «Урала». Трясло сильно: и лопаты, и листы железа, несмотря на наши усилия (мы стояли и прижимали их к бортам и дну кузова), громыхали, перекатываясь, и бились о наши сапоги... Пока тряслись в кузове по колдобинам, заметили необыкновенную картину: нигде ни огонька, ни пятнышка светлого, словно разом по всему острову отключили электричество!
Лишь значительно позже удалось выяснить, что отключили электроснабжение не в целях экономии, а специально, чтобы предотвратить прилет взбесившихся насекомых, летевших и ползущих на свет и тепло!
Вскоре «Урал» затормозил у санпропускника, и стало слышно, как водитель и охранник — тоже в химзащитных костюмах — переговариваются, потом мотор вновь взревел, и машина затряслась по неровностям зоны заражения. Лишь значительно позже я узнал, что автомобиль ехал по мириадам мертвых насекомых... Неожиданно, словно споткнувшись о невидимое препятствие, мотор взревел в последний раз, и грузовик встал; из кабины послышалась ругань, и мы поняли — дальше предстоит добираться своим ходом. Выпрыгнув из кузова, в свете тусклых фар я увидел, как серо-бурая масса, забившая радиаторную решетку, наползала на фары. Насекомые, перемолотые крыльчаткой, забили своими мертвыми телами радиаторное пространство. От этого заглох мотор мощного «Урала».
Свет от фар помог разглядеть и насекомых — саранчу, медведок, стрекоз. Осатаневшие кузнечики и отвратительные крупные медведки, известные большинству дачников как грозные истребители посевов, маленькие чудовища, одной половиной тела походящие на крохотных раков, а другой, с торчащей щетиной и длинными усами-антеннами, — на гигантских сверчков.
Лавруха вывел меня из оцепенения, тряхнув за плечо, и я услышал слегка приглушенное: «За мной, бегом. Кто отстанет — бежать на свет костров!» Мы разобрали и закинули на плечи лопаты, листы железа и шифера и припустились за взводным. Во время движения сквозь тучи прямокрылых, некоторые из моих товарищей падали, сбитые с ног роями летающей мерзости, и, если бы мы не останавливались и не поднимали упавших, парни наверняка погибли бы.
В зоне заражения повсюду горели костры — множество костров, — насекомые роились и летели, ползли в огонь. Подле костров работало и несколько огнеметчиков. Вокруг костров стояли с потушенными фарами и забитыми насекомыми радиаторными решетками автомобили. Зачем же мы здесь понадобились?
Наверное, не я один задался подобным вопросом. Голос Лаврухина, вывел из растерянности: «Чего стоишь? Мать твою так-раз-эдак, хватай лопату и истребляй!» — орал он. «Что делать-то?» — не понял я. Лавруха выругался, вырвал из моих рук лопату и начал бросать в костер насекомых. Потом отдал мне лопату, и я принялся закидывать копошащихся насекомых в пламя костра. Я не чувствовал усталости, но не на шутку изматывали монотонные движения в ОЗК и противогазе, именно они забирали силы. Да еще раздражали постоянно запотевающие стекла очков. Пот, стекая обильными потоками с лица, жег глаза, горчил во рту и заливал маску. Поэтому временами я задерживал дыхание, закрывал глаза и работал вслепую. Через сотню взмахов почувствовал, что мне не только не хватает воздуха, но я дважды, десятикратно вымок, да и с головой у меня творится что-то непонятное. Интоксикация? От чего? Противогаз и ОЗК бессильны? Неужели приближается тепловой удар?