Обратно дорога показалась короче. Наверное, потому что все самое страшное уже было сказано и сделано, а впереди начиналась другая часть — не менее грязная, зато понятная. Нужно было не чувствовать, а удержать то, что мы только что вытащили на свет.
Я ехала рядом с Кайраном и почти не смотрела на него. Не потому, что не хотела. Потому что слишком хорошо понимала: если посмотрю дольше, мне станет труднее держать в себе все то, что еще не решено между нами.
Под браслетом не жгло. Он больше не спорил со мной и не рвал изнутри. Просто жил своей тяжестью, как новая часть тела.
Странно. Еще вчера я бы отдала что угодно, лишь бы избавиться от этого брака. Сегодня ехала с явной меткой на запястье и уже не думала, как ее скрыть. Только о том, кто успеет назвать ее первым.
Ретт ехал впереди с двумя своими людьми, которых я раньше не видела. Они были тихими и слишком незаметными для обычной охраны. Люди, которые умеют появляться ровно тогда, когда нужно, и так же исчезать. Северин держался справа. Не вмешивался. Только один раз, на середине пути, подъехал ближе и сказал, не глядя на меня:
— Как только войдем во дворец, не давай им увести вас в разные комнаты.
— Я и не собираюсь.
— Хорошо. Потому что дальше все будет уже не про магию, а про привычную грязь.
— Ты о совете?
— Я о людях вообще.
Это было честно. И потому — полезно.
Когда впереди показались башни города, небо уже прояснилось. Серое, холодное утро постепенно становилось обычным днем, и от этого делалось почти смешно. Для города это был просто еще один день. Для нас — день, в котором либо умирает вся чужая ложь, либо она окончательно оформляется в закон.
У северных ворот нас уже ждали.
Не почетный прием. Не церемония. Люди, которых срочно согнали по приказу и велели изображать порядок.
Храмовая стража. Дворцовая охрана. Писари. Двое советников у колонны. И Марта Хевен с таким лицом, будто за утро успела прочитать слишком много докладов и ни один ей не понравился.
Она увидела нас еще на подъезде. Сначала — Кайрана. Потом меня. Потом наши руки. И только тогда позволила себе короткий вдох.
Хорошо. Значит, уже понимает, что назад не повернуть.
— Вы вернулись быстро, — сказала она, когда мы спешились.
— Как смогли, — ответила я.
Ее взгляд скользнул по моей руке. По золотой метке у запястья. По Кайрану. И снова ко мне.
— У нас будет закрытое слушание через четверть часа. До этого времени вам обоим стоит привести себя в вид, который не даст лишней пищи двору.
Я едва не рассмеялась.
— После последних суток я не уверена, что такой вид вообще существует.
Марта Хевен неожиданно ответила почти без сухости:
— Существует. Это когда вы входите сами, а не когда вас вносят в скандал чужими руками.
На это даже нечего было возразить.
Нас провели не в жилое крыло, а в малую залу у внутреннего совета. Видимо, Марта уже поняла то же, что и Северин: разделить нас сейчас — значит снова дать кому-то шанс залезть между правдой и формулировкой.
В комнате был только один длинный стол, кувшин с водой, таз для умывания и пара чистых полотенец. Никакой попытки сделать из происходящего уют. Просто место, где можно смыть дорожную грязь и прийти в себя до новой войны — уже словами.
Мира ждала там же.
Она вскочила так резко, что едва не опрокинула стул.