Второй шанс для Лекаря. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Склонность, значит, — я неторопливо отложил столовые приборы и положил руки на стол. — А позвольте спросить, сударь. Знаете ведь, что государь Пётр Алексеевич собственною рукой и зубы рвал, и раны зашивал, тому и по сей день в Кунсткамере свидетельства лежат, инструменты его. Прикажете и Петра оскорбить? Великого человека счесть каким-то ничтожеством желаете? — я специально надавил на него через историческую личность. — Смелей, здесь все свои, кто вам запретит?

Смешок по столу прошёл уже в другую сторону. Щёголь дёрнул щекой.

Вспомнить Петра Первого был мой самый главный ход. Мой козырь. Пётр для этих людей не просто император, не просто известная личность. Его воспринимают чуть ли не как полубога.

И обернуть всё так, будто франт оскорбляет Петра…

Идеальный вариант.

— Государю всё пристало! — нервно ответил мой оппонент. — На то он и государь.

— Хорошо, зайду с иного конца, — я говорил ровно, без нажима, и эта ровность злила его вернее всякого крика. — Нынче осень пятого года. Армия наша в Австрии стоит, против Бонапарта. Спросите любого полкового командира, чего ему в походе недостаёт пуще всего. Шпаг? Шпагами Россия не скудна. Лекарей ему недостаёт, сударь. Под любым знаменем солдат вдесятеро чаще умирает от горячки да гнилой раны, нежели от вражьей пули. Выходит, из нас с вами к воинскому делу ближе тот, кто эту горячку унять умеет. А ваша парадная шпага вряд ли хоть раз в жизни использовалась по назначению. Я прав?

Тут от дальнего торца стола раздался хриплый рокот.

— Верно говорит! Сядь, юноша.

Говорил отставной генерал, свояк хозяина, старик с лицом бурым и обветренным, как старое голенище. Он отставил рюмку и уставил на щёголя тяжёлый взгляд.

На то и был расчёт. Я сразу отметил этого вояку. Опытный, одноногий. Уж он точно знает, что сказать.

— Мне под Очаковом лекарь ногу пилил, зубами велел тряпку закусить. И тем ногу спас, и меня с нею. Я по сей день за того лекаря Бога молю, а имени его не знаю. А таких вертопрахов, как ты, — он кивнул в сторону франта, — я на своём веку перевидал целые полки, и проку от вас не видал ни на медный грош, окромя порчи девок да карточных долгов, — он повернулся ко мне, и лицо его смягчилось. — Михаил Алексеевич. За ремесло ваше. Дай вам Бог руки твёрдой.

Он поднял рюмку, и стол потянулся за ним, шумно, с явным облегчением, радуясь, что тягостная сцена разрешилась не ссорой. Пил и щёголь, глядя в скатерть, и желваки на его щеках ходили ходуном.

Разъезжались за полночь. В передней, когда мне подавали верхнюю одежду, щёголь очутился рядом, близко, и проговорил тихо, в сторону, для меня одного.

— Ловко вы нынче отшутились, сударь. Погляжу я, как вы шутить станете в другом месте.

Слова его звучали как угроза.

— В другом месте я не шучу, — ответил я так же тихо. — В другом месте я режу. Занеможете — милости прошу. Приму без очереди.

Он вышел первым и хлопнул дверью так, что жалобно звякнули стёкла. А я стоял и думал, что нажил себе врага на пустом месте, за чужим именинным столом, из-за одной лишь его скуки. И что обида в этом веке живёт куда дольше правды и разносится вдесятеро быстрее.

Зато и союзника нажил, старого генерала, который теперь всякому расскажет про лекаря, что пресёк болтовню наглеца Петром Великим да пользой отечеству. В веке без газет и это чего-нибудь да стоило.

И лишь потом, по дороге домой до меня дошло, что я даже имени этого франта не знаю.

Любопытно, что же это был за человек?

Наутро я дежурил в Мариинской. Начало моего рабочего дня всегда шло на один лад. Фрол гремит вёдрами, разнося воду по палатам, где-то стонет тяжёлый, где-то переругиваются выздоравливающие, деля скуку. Я обошёл больных, отметил в скорбных листах, кому легче, кому хуже, и уже собирался присесть к чаю, когда день мой начался по-настоящему. С крика.

Позвал меня подлекарь Матвей.

— Барин! Тот самый, Латынский пришёл! — заявил он. — Замучил уже, честное слово. Точно он, я не перепутал. Вот те крест, он самый!

«Латынский».

Ох, вот ведь зараза… Лекари, подлекари и цирюльники — все знали этого пациента. И звали его теперь Латынским, потому что бормотал он всякий бред на медицинском языке, пытаясь остаться в больнице даже после своего выздоровления.

До одури чудной крестьянин, и знаю я его хорошо. Ведь лечил этого больного сам.

Голос этот я узнал раньше, чем обернулся. У дверей приёмного покоя стоял Карп Силыч собственной персоной, тот самый мужик, которого я летом выходил от больной ноги. Стоял румяный, гладкий, в новом армяке, и держал перед собой кулёк, увязанный бечёвкой.

— Здравствуй, барин! — возгласил он на весь покой и поклонился в пояс. — А я мимо шёл, дай, думаю, зайду, благодетеля проведаю. Вот, яблочек мочёных прими, сам мочил, антоновка, дух от неё!

Я сразу смекнул, что для свежего урожая сейчас не время. Стало быть, Силыч, скорее всего, раскупорил последнюю бочку из зимнего ледника, где мочёные яблоки умудрялись хранить чуть ли не до нового сбора. В моём веке без фреона и консервантов такое чудо и представить было трудно.