— Здравствуй, Карп Силыч. Помирать, гляжу, нынче не собираешься? — усмехнулся я.
Не мог удержаться. Уж больно этот пациент любит изображать из себя умирающего когда надо и когда не надо.
— И-и, барин, куда мне! Я в самой поре, хоть бревно ворочать!
Он сунул кулёк подвернувшемуся Матвею, огляделся хозяйским глазом и завёл разговор. Про погоду завёл, про цену на дрова. Помянул и кума Прохора, что тот кланяется, и ухо у него чисто после моей работы. Слушал я его болтовню не так уж и внимательно, кивал и ждал, когда он выговорится и уйдёт. А он не уходил. Топтался у дверей, мял шапку и заходил на третий круг про дрова.
И тут я заметил то, что заметить может только лекарь.
Стоял Карп Силыч вполоборота, весь свой немалый вес оперев на левую ногу. На лавку я ему указал дважды, и дважды он отказался — мол, постоит. Это он-то, который прошлым разом в эту самую лавку корнями врастал, только бы при больнице остаться. А когда он засмеялся собственной шутке и смех сорвался в кашель, ладонь его метнулась к правому паху, прижалась и тут же отдёрнулась, будто он обжёгся.
— Так, — сказал я. — Дрова, стало быть, дороги. Это ты мне уже десять раз сказал, я понял. А теперь сказывай, зачем на самом деле пришёл.
— Дак проведать же…
— Карп Силыч. Ты передо мной прошлый раз горячку изображал, я тебя насквозь видел. Неужто думаешь, что здоровым притворяться у тебя ловчее выйдет?
Что ж за человек такой? То больным, то здоровым притворяется!
Мужик вздохнул, покосился на Матвея, на дверь в палату, где переругивались выздоравливающие, и шагнул ко мне вплотную.
— Барин, — зашептал он. — Ты только это… никому. Мне хворать никак нельзя. Я ж у тебя здоровый числюсь. А тут такое дело, что и сказать срам…
Я потащил его осматривать чуть ли не через силу.
В каморке за ширмой дело раскрылось в два счёта. После большой воды Карп Силыч подрядился к купцу таскать добро из залитых подвалов. Платили хорошо, кули таскать приходилось тяжёлые, и на третий день, поднимая бочку с сельдями, он почуял, как в паху у него потянуло и хрустнуло. С той поры там, по его словам, завелась шишка. Покашляешь или потужишься — она выпирает, гладкая, с голубиное яйцо. Ляжешь на спину — сама уходит, как и не было.
— Я уж и заговаривал её у бабки, — каялся он, пока я мял ему живот. — Кила, говорит бабка. Присушила её ниткой, три дня носить велела. Ношу вот. А она, стерва, не присыхает.
Кила и есть. Так в этом веке называют паховую грыжу. И пока что, как посмотрю, она ещё вправимая. В моём веке такому больному назначили бы день, за полчаса ушили бы ворота грыжи сеткой, и через какое-то время он ворочал бы свои бочки дальше. Здесь грыжу тоже резали, и оттого я и слышать не хотел ни о каком ноже. Здешнее грыжесечение хоронило вернее самой килы. Оставалось то, чем лечили её со времён римлян: бандаж и голова на плечах.
— Слушай меня, Карп Силыч, и запоминай. Нитка твоя бабкина тут бессильна, снимай её. У тебя в брюшной стенке прореха, ворота такие, ты их бочкой надорвал. И в эту прореху выходит кишка. Та самая шишка и есть.
Карп Силыч поглядел на свой пах с ужасом, будто там завелась гадюка.
— Кишка? Нутряная⁈
— Она. Покуда она ходит туда-сюда, беды нет. А вот ежели её в воротах прищемит, кишка помертвеет, и тогда от лихорадки за три дня угаснешь. Тогда только нож, и то коли поспеешь добежать. Потому наказ тебе такой: тяжёлого не поднимать вовсе. Не тужиться, для того капусту ешь да чернослив, чтоб нутро мягко ходило. Кашель придёт — лечи сразу, он твою килу расшатывает хуже бочки. Я тебе нынче же закажу у шорника пояс с подушечкой, будешь носить с утра до ночи, он ворота держать станет. А как заметишь, что шишка вылезла и назад не идёт, тверда сделалась и болит, бросай всё и беги сюда. Хоть ночью, хоть в наводнение. Замешкаешь со стыда, и хоронить тебя станут всей Охтой.
— Понял, барин, как не понять, — Карп Силыч закивал часто и мелко, глядя мимо меня на дверь. — Тяжёлого — ни-ни. Разве уж совсем чего лёгонькое, бревно там…
— Карп Силыч.
— Молчу, барин, молчу!
На прощание он замялся у дверей, оглянулся на палату и попросил вполголоса сказать его хворь по-учёному. Для солидности, надо думать. Или для бабки, в укор.
— Hernia inguinalis, — сказал я.
— Ой… Какое-то нехорошее слово, барин. Ругательное, что ли?
— Латынь.
— О как… Выходит, у нас на латыни все крестьяне порой болтают! Особенно когда бревно на ногу падает. Вот там латынь так латынь!
Уходил он бочком, придерживая шапку у груди, и уже с крыльца доносился его голос. Кому-то во дворе Карп Силыч толковал, что хворь хвори рознь и что его собственная — из самых что ни на есть учёных.
Одно меня царапало, и царапало всерьёз. Наказ мой Карп Силыч выслушал, покивал и позабыл ещё на крыльце, это было по нему видать. А кила ждать умеет.