Высшая мимикрия в самом ничтожном контейнере. Я не мог ни кивнуть, ни ответить.
Мика судорожными, непослушными руками вцепился в ремешки.
Ногти ломались о жёсткую кожу, пока он выдирал из сумки свою обжору-жабу. Сейчас её бугристая кожа больше не казалась омерзительной. Сквозь неё пробивался свет первозданной, концентрированной чистоты.
— Не может быть… Мой дар… Мои руки… — по перепачканному пылью лицу мальчишки текли грязные слёзы. Его колотила крупная дрожь. Пальцы, которыми он так гордился, сжимали светящееся земноводное.
— ЭТО ВСЁ ВРАНЬЁ⁈ Да⁈ Я НИКТО⁈ ДАЖЕ МОЙ ДАР — ЭТО НЕ Я? Я просто чёртов инкубатор для тебя⁈
Жестокая, уродливая правда обрушилась на парня с трущоб. Он узнал, что никогда не был гениальным хирургом-самородком. Никакого дара. Никакого чуда. Всё это время скрывающаяся божественная тварь просто передавала ему свои силы, прячась внутри питомца-пустышки. И направляла его руки.
Мика резко, по-звериному дёрнул головой, посмотрев на восточные трибуны. Туда, где стояла его смертельно больная сестра. Единственный человек, ради которого он вообще дышал.
Затем его остекленевший взгляд метнулся ко мне.
— Макс… — его трясло. Зубы стучали так, что я слышал этот звук. — Она говорит, ей нужна… Вся её сила, которая теперь во мне. До последней капли, чтобы вырваться! Говорит, сила сплелась с моей жизнью. Но… если я не отдам, они ведь убьют всех вас? И Нику тоже⁈
В его глазах я увидел затравленного зверька, зажатого в угол стаей волков. Грудь парня ходила ходуном от паники, он часто и поверхностно хватал ртом воздух. Он был напуган до одури.
«Когда-нибудь тебе придётся сделать выбор».
Мои же слова, безжалостно вбитые в него, всплыли в памяти. Было видно, как они сейчас ломают его изнутри.
Нет, Мика! — я рванулся в каменном мешке собственного тела, пытаясь зарычать. — Я имел в виду не это!
Его трясло.
Мальчишка замер. Я физически видел этот момент: как страх в его глазах кристаллизуется, превращаясь во что-то тяжёлое и мертвое. Он понял: если промедлит ещё секунду — инстинкт возьмёт верх. Он просто не решится — бросит эту светящуюся дрянь и побежит.
— ТВАРЬ, ХВАТИТ ИЗВИНЯТЬСЯ! — заорал он так, что на шее вздулись вены. Голос сорвался, захлёбываясь слезами и пылью.
Лицо парнишки вмиг исказила гримаса бешеной, бессильной злости. На себя. На этот ублюдский мир.
Он сжал челюсти и со всей дури, двумя руками прижал пульсирующую, горячую жабу прямо к своей груди. К самому сердцу:
— НУЖНО МОЕ РАЗРЕШЕНИЕ? ХОРОШО! ПОШЛИ ВЫ ВСЕ! ЖРИ МЕНЯ, НУ! ТОЛЬКО СПАСИ НИКУ!
Пространство не просто разорвалось. Вспышка ударила по глазам беззвучным, но ощутимым физически толчком, от которого заложило уши.
Столб концентрированного зелёно-золотого света пронзил худую грудную клетку лекаря насквозь.
Я смотрел, как тело Мики — его плоть, кровь, кости — начинает распадаться. Буквально расслаиваться на миллионы светящихся, трещащих от энергии частиц. Этот сияющий пепел неумолимо затягивало в крошечное земноводное, как в чёрную дыру, жадную до жизненной силы.
Мальчик не кричал. Посмотрел на меня и…
Я… Я никогда не забуду, как он посмотрел. За этот взгляд я вырву ваши души.
Парнишка всё крепче, до хруста собственных растворяющихся суставов, вжимал в себя свою смерть. А я молча кричал. Мика держался, пока от худенького, напуганного парня из трущоб не осталось абсолютно ничего. Он сделал выбор.
Вспыхнул. И исчез. Оплатил своей жизнью чужой приход.
Лишённая поддержки жаба с тяжёлым, мокрым шлепком упала на аренный песок.
На одну секунду повисла мёртвая, неестественная тишина.
А затем колоссальная арена содрогнулась.
Крошечное тело земноводного вспучилось, увеличиваясь в размерах с тошнотворным хлюпаньем.