Высоко в небе висел Раскол.
Рваная рана в ткани мира мерцала всеми оттенками, для которых не существовало названий. Потоки чистой маны лились вниз, рассеиваясь в воздухе мириадами искр. Красиво и ужасающе — как горящий лес или буря над морем. Природа не знает понятия зла, но иногда она создаёт вещи, которые убивают просто потому, что существуют.
— Ближе не подойдём, — сказал Роман, останавливаясь на краю каменного уступа. — Мана здесь слишком плотная. Обычного человека разорвёт на части.
Григор посмотрел на него. За последние дни Первый Ходок заметно постарел. Не просто пожилой мужчина — изношенный, будто годы наконец догнали его разом. Седые волосы треплет ветер, глаза смотрят вверх, на Раскол.
— Он там, — сказал Роман тихо. — Альфа Огня. Чувствую его.
Григор смотрел вверх и… ничего не видел. Для него Раскол был просто странным явлением в небе, не более. У него не было связи с этой штукой.
— Как ты его достанешь?
— Придётся коснуться снова, — Роман произнёс это без драмы, как сообщил бы о необходимости перейти реку вброд.
Отшельник знал, что это значит. Роман уже касался Раскола однажды — это едва не убило его тогда. Оторвало часть чего-то важного внутри. Связало его с этим местом навсегда.
Второй раз…
— Ты не вернёшься, — сказал Григор. Он слишком много повидал в жизни, чтобы верить в чудеса.
— Не знаю, — Роман пожал плечами с той же простотой, с какой обсуждал бы завтрашний ужин. — Может, вернусь. А может, нет. Но выбора нет. Если Альфа Огня останется там — всё, что мы делали, бессмысленно. Они не должны преуспеть, Григор.
Григор молчал. Ему хотелось сказать что-то — отговорить, предложить другой путь, предложить себя вместо Романа. Но он знал: это невозможно.
Ходок повернулся к нему.
— Если я не вернусь… Позаботься о Миране. Она сильная, сильнее, чем думает. Но ей нужен кто-то, кому можно доверять. Я уверен, Григор! Она одумается…
Григор кивнул. Горло сжалось — не от сентиментальности, а от понимания того, что теряет. Роман был единственным человеком, который понимал его на столь глубинном уровне.
— И ещё, — Ходок чуть улыбнулся — тепло, как улыбается отец, провожая сына на войну. — Спасибо за то, что шёл рядом.
Горн тихо заурчал — медведь тоже чувствовал, что происходит что-то окончательное. Григор просто положил руку Роману на плечо. Сжал — крепко, как сжимают рукоять топора перед последним ударом.
Потом отстранился.
— Пора.
Роман отошёл на несколько шагов и сел на плоский камень, который торчал из земли, словно могильная плита. Закрыл глаза. Сложил руки на коленях.
Григор остался стоять. Сейчас он бы хотел сказать что-то Роману. Что-то важное, настоящее. Но слова никогда не были его сильной стороной.
Вчера Ходок отправил жнецов обратно в деревню. Не хотел прощаться ещё и с ними.
Горн и Марэль улеглись рядом, положив массивные головы на лапы.
Дыхание Романа замедлилось. Стало ровным, глубоким. Каждый вдох длился точно столько же, сколько и выдох. Никаких случайных сбоев ритма, никаких естественных пауз.
Григор смотрел на друга и чувствовал, как что-то холодное разливается у него в груди.
Первые минуты ничего не происходило. Старец просто сидел неподвижно, как каменная статуя. Потом Григор заметил изменения. Но не с Романом — с Расколом.
Далеко в небе, где рваные края раны мерцали всеми цветами мира, что-то сдвинулось. Потоки маны, которые лились вниз ровными струями, вдруг задрожали. Цвета стали ярче, резче — словно кто-то повернул невидимую рукоятку и добавил контраста.
На лице Первого Ходока проступило напряжение. Мышцы шеи каменели, будто он поднимал неподъёмную тяжесть. Жилы на висках вздулись синими веревками под кожей.
Он там. Внутри Раскола.