Вместо старых тряпок — тяжёлый бархат. И обязательно рубины на шею. Чтобы золото жёлтое было на оправе. Вульгарно дорогое, но только оно сможет подчеркнуть величие. И диадема обязательно в волосы. Тоже с рубинами.
Я тяжело вздохнул, ощущая жар в груди, и дёрнулся, пытаясь заставить дракона проявить хоть каплю интереса к этой маленькой смелой леди, живущей в глуши.
Ну же, я не так много прошу.
Самое главное условие соблюдено — она мне приятна.
А это значит из Дринроу я уеду только с ней.
Ну же, дракон, проснись.
Посмотри на нее! Посмотри!
Глава 43
Герберт. Много лет назад.
Но дракон спал, мне кажется, он настолько обнаглел, что в какой-то момент готов был захрапеть, а серьёзные голубые глаза напротив ни разу не потеряли нить взгляда.
Анна смотрела на меня сосредоточенно, любознательно и немного устало, вероятно, от того, что давно приняла свою судьбу, давно осознала тот факт, что просто из-за того, что корона не захочет терять род Лунного Камня, ее действительно выдадут замуж, что, собственно, сейчас и происходило, только не какому-нибудь пропоице баронету, а мне.
Герцогу Шейну.
И почему-то в глубине её глаз я видел практически холод океана, ледники его такие, которые не на нашем континенте, а намного дальше, почти на краю света, который укрыт снежной шубой, где нет ничего. Кроме хрустально зеркального льда, воды и белых облаков снега.
— А вам нужен только глупый повеса, баронет, и никто иначе? — стало жарко. Камзол давил в плечах.
— Мне, если честно, никто не нужен.
Да, она была усталая от того, что уже давно приняла свою судьбу. Но при этом гордость не позволяла ей ни заплакать, даже наедине с собой, ни попросить у кого-то помощи.
Старый древний род, пресловутая гордость, которая не примет протянутую руку. Но старая пресловутая гордость может сделать вид, что снизошла — будь так, как она желает.
— От чего же?
— Маловероятно, что я смогу родить сильных наследников…
— Род Лунного Камня всегда славился своей плодовитостью и даром к лекарскому делу.
— Лекарское дело умерло с моей матерью, — а сейчас голос дрогнул.
Гордость гордостью, а не зажившие раны кровоточили, да настолько сильно, что Анна с трудом сдерживалась. И поэтому холод глаз скрылся от меня.
— Я не питаю лишних иллюзий по поводу своей судьбы. И готова если не рассмотреть какие-либо варианты, то хотя бы их выслушать до того, как приму окончательное решение…
И что-то было в её словах такое, что стало понятно окончательное решение за ней будет тем, что она лучше повесится, нежели чем шагнёт под кружевные своды храмов драконьего Бога с мужчиной, которого будет ненавидеть.
Мне-то было наплевать.
Я как тот самый глупец, самое главное условие соблюдено, и, значит, все в порядке. Я бы мог пережить и ненависть, и нелюбовь, и даже безразличие, лишь бы наследники были так необходимые, драгоценные для моих родителей и короны.
Но она не переживёт, а я никогда не хотел, чтобы в моей семье, даже если меня насильно заставляют её создать, было такое, что жена затюканная истеричка, что моя истинная настолько невменяема, что готова вены себе вскрыть, а ещё лучше мне глотку перерезать ночью.
Нет, я таких проблем себе не хотел.
Я желал сделать все правильно, так, чтобы она не была забитой монахиней и не несдержанной истеричкой.
Нет. Я хотел иного. Чтобы она со мной рядом за закрытыми дверьми была любой. Такой, которую я пожелаю, это было важное условие, практически необходимое для меня, а ещё мне очень сильно требовалось, чтобы эта женщина не была глупой, мелочной, жадной, чтобы на эту женщину я мог положиться. Чтобы я мог доверить ей воспитание детей, а не отправлять собственного сына к своим родителям, к тёткам, к дядькам, в забытые поместья, чтобы вырастили порядочных драконов.