Я не понимала, зачем это сделал Герберт. Он в кандалах, ничего не будет хорошего. У меня был хоть какой-то шанс. И поэтому я медленно двинулась к алому зареву. А горело так, что языки пламени облизывали каменный свод подвала, и снова рёв, и показалось, как будто бы весь дом тряхнуло.
Камни, разложенные вокруг стола, завибрировали, заплясали и стали один за одним наливаться алым свечением даже изумруды и бирюза. Все светилось всеми оттенками багрянца.
Я смахнула слезы с глаз ладонью, пошатываясь, двинулась, стараясь искать опору.
Подвал опять тряхнуло с такой силой, что я не устояла. Из-за огня мне ничего не было видно, я просто могла быть сторонним наблюдателем, а там был мой сын, мой сын, который, возможно, умирал. И там был бывший муж, который непонятно что решил сделать. Но только не собирался бросать своего ребёнка в беде.
Я сцепила зубы, ощущая на губах железный привкус крови. От дыма, который расползался сизыми кольцами по полу, глаза резало, хотелось выбить окно и хоть как-то проветрить здесь все.
Снопы искр бросились в разные стороны. Мне попало на край юбки. Набрякшая от снега ткань не задалась огнём, но я все равно тряхнула подолом.
Ещё шаг один.
Нечеловеческий крик, который замораживал всю кровь внутри.
Я дёрнулась, стараясь приблизиться, но новая волна искр отбросила.
Я не знала, сколько это продолжалось, мне казалось, что время потеряло свой бег, я просто могла наблюдать, как раз за разом нарастают языки пламени и разрастается ореол огненного круга.
Сердце противно сжалось, хотелось закрыть глаза и пожелать, чтобы все это прекратилось в один момент.
Я так сильно об этом молила драконьего Бога, что буквально за лучину стало понятно, что огонь ослабевает.
Ослабевает настолько, что только две фигуры, оставшиеся в центре становятся видны.
Герберт прижимал к груди сына. Его запястья были похожи на…
Это было ужасно…
С запястий стекал расплавленный металл, тянул за собой ошмётки кожи, куски мяса, обнажая белёсые кости.
Руперт был без сознания. Свесил голову, а Герберт, склонившись над ним, раскачивался в разные стороны, словно пытался убаюкать.
У меня затрясся подбородок.
Мой сын, мой сын…
Герберт с трудом сделал шаг, заставляя Руперта сползти со стола.
Я дёрнулась навстречу, но сноп искр остановил, как будто бы запрещая и ставя границу: сюда тебе нельзя.
Я закусила костяшки пальцев. Попыталась призвать свою магию, но вдруг поняла, что она отзывается неправильно, слишком резко и агрессивно.
Герберт стал опускаться вместе с Рупертом на каменный пол. Волосы были обожжены у обоих. На Герберте не было рубашки. А сын был в рваной одежде.
Каждое слово, которое шептал Герберт, разносилось под сводами подвала и терялось в его недрах.
Я шагнула вперёд. И услышала хриплое:
— Что со мной? — Руперт через силу открыл слезящиеся глаза. Постарался обвести взглядом подвал.
В этот момент Герберт стал опускать его на пол, разжимать руки, и только в этот момент я заметила, что по телу бывшего мужа змеились языки пламени, но не снаружи, а изнутри, под кожей, гуляли, словно бы живые, перекатывались вместе с мышцами и светились там, где должны протекать вены.
— Я. Я… Что со мной? — Едва выговаривая слова, медленно произнёс Руперт, пытаясь опереться о каменную ножку стола.
Я не выдержала и наконец-таки дёрнулась к сыну, перехватила его, упала на колени, попыталась всмотреться в глаза: зрачок не был вертикальный. Зрачок был нормальный.
— Мама…. — Хриплый голос, как будто бы сын простужен.