Кормя двуглавого орла. Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века: читать начало книги онлайн

По свидетельству современника, опубликованному в гамбургском журнале, первая комедия, игравшаяся на потемкинском празднике, называлась «Les faux amants [Ложные возлюбленные]». В библиографии французских пьес XVIII в. такого произведения не значится, но есть комедия под заглавием «Le faux amant [Ложный возлюбленный]». Ее полное название «Слуга-дворянин, или Ложный возлюбленный, или Наказанная гордость», она принадлежит мадам А.-Л.-Б. Бонуар [Beaunoir] и была впервые поставлена в Париже в 1776 г. (см.: Бреннер 1947, 175, № 3538). К сожалению, отыскать текст этой пьесы нам не удалось, но другое произведение, исполненное на празднике, устанавливается с полной определенностью.

Автором пьесы «Смирнский купец [Le Marchand de Smyrne]» был знаменитый французский драматург и афорист Никола Шамфор. Написанная в 1770 г., она была тогда же поставлена в «Комеди Франсез», имела шумный успех и вызвала резкую критику Гримма и Лагарпа (Арно 1992, 50–51; Тепп 1950, 100–101). Важнейшей особенностью комедии был ее радикально антифеодальный и эгалитаристский пафос. Много позже сам Шамфор, ставший одним из самых популярных публицистов Французской революции и обвиненный в дни якобинского террора в сочувствии аристократам, приводил в свое оправдание именно эту пьесу. «Шамфор – аристократ, – писал он, – те, кто знают меня, расхохотались бы. – <…> Аристократ! Тот, у кого любовь к равенству всегда была господствующей страстью, врожденным, непобедимым и автоматическим инстинктом! Тот, кто больше двадцати лет назад принес в театр „Смирнского купца“, которого и сегодня часто исполняют на сцене и в котором дворян и аристократов любого рода продают задешево, потому что они ничего не стоят» (Арно 1992, 246).

При всей вынужденно избыточной риторике этих заявлений, Шамфор верно излагает суть дела. Сюжет его комедии весьма незамысловат. Благородный турок Гасан, некогда бескорыстно выкупленный из неволи незнакомым французом, дает обет каждый год выкупать и освобождать одного пленного христианина. Исполняя этот обет, он натыкается на своего благодетеля Дорваля. В тот же день столь же благородная супруга Гасана выкупает европеянку, которая неожиданно оказывается возлюбленной Дорваля. Растроганный Гасан покупает на невольничьем рынке и отпускает на свободу и всех товарищей Дорваля по несчастью, которые вместе с обеими парами празднуют счастливое соединение возлюбленных.

В центре пьесы сцена продажи невольников купцом Каледом. Парадоксальным образом цена, по которой продает свой товар этот алчный работорговец, и определяет реальную стоимость каждого человека. Немецкий барон, испанский идальго, юрист из Падуи, ученый знаток генеалогии не стоят здесь ничего, ибо не способны к настоящему труду. Между тем слуга, «умеющий работать, пахать хлеб да <…> еще и не дворянин», стоит воистину дорого. Моралист Гасан не может поверить, что среди европейцев существуют «такие люди, которые не учатся ничему, надеясь на природное свое право провести свою жизнь в праздности за счет ближних» (Шамфор 1789, 43)21.

Было бы очень соблазнительно, в особенности опираясь на перекличку с приведенным выше заглавием комедии мадам Бонуар, увидеть в выборе репертуара для праздничного представления вызов «выскочки» Потемкина аристократической спеси его более родовитых противников при дворе. Однако такого рода предположения следует выдвигать только с большой долей осторожности, поскольку совершенно неясно, что именно увидели зрители на устроенных во дворце подмостках.

Анонимный мемуарист из журнала «Минерва» называет «Смирнского купца» «комедией» (см.: Державин I, 404, примеч.), между тем Державин говорит о нем как о балете и упоминает лишь эпизод продажи невольников. Не исключено, что это отнюдь не обмолвка. Дело в том, что еще в 1771 г. немецкий композитор Георг Йозеф Фоглер написал по мотивам пьесы Шамфора одноименную оперетту в «популярном итальянском стиле с блестящими ариями, двумя бравур-ариями, дуэтом и терцетом» (Шафхойтль 1979, 14). Одна из увертюр к оперетте приобрела исключительно широкую популярность и часто исполнялась отдельно.

Вряд ли Державин перепутал бы балет с опереттой, но, возможно, на празднике исполнялось не все сочинение Фоглера, а только балетный дивертисмент. Впрочем, здесь мы сталкиваемся еще с одним противоречием. В «Минерве» речь идет о «двух французских комедиях и двух балетах» (Державин I, 404, примеч.), между тем в державинском «Описании…» упомянуты (в зависимости от того, как квалифицировать «Смирнского купца») два балета и одна комедия или две комедии и один балет. Цифры сойдутся, только если посчитать пьесу Шамфора дважды и предположить, что исполнение комедии завершалось балетом, для которого была выбрана эффектная сцена невольничьего базара.

Интерпретация, которую дает Державин этой истории про «смирнского купца, торгующего невольниками всех народов», совершенно недвусмысленна:

Таким образом, балет, изображавший благодарность поселян к «лучезарному солнцу», равно как и вся комедия Шамфора (вне зависимости от того, что именно увидела избранная публика) прославляли совместное достижение Екатерины и Потемкина – избавление южных областей империи от турецкого владычества и угрозы татарских набегов. Четырьмя годами ранее, во время поездки императрицы в Крым, малороссийский элемент почти отсутствовал в символике действ, устраивавшихся Потемкиным. В ту пору светлейшего более всего интересовали перспективы греко-скифского синтеза. Теперь же в центре его внимания оказались именно «Украйна и понизовые места», то есть территории расселения казачьих войск.

Мы не знаем, были ли балетные поселяне, благодарившие императрицу, одеты в условно-идиллические или в народные, русские или украинские, костюмы – Державин об этом умалчивает, а более приметливый, хотя и менее красноречивый Кирьяк на представлении не был (Кирьяк 1867, 692). Он, однако, обратил внимание на наряды «преогромных гайдуков», прислуживавших гостям во время пира и одетых «в польское или черкесское» платье (Там же, 693). Как и персонажи других потемкинских маскарадов, эти гайдуки вводят нас в самую суть занимавшей светлейшего политической проблематики.

Позиция Потемкина в польском вопросе с трудом поддается однозначной интерпретации. На всем протяжении этого периода он предлагал разные, порой взаимоисключающие планы действий и со свойственными ему энергией и решительностью немедленно приступал к их реализации. Причем если некоторые его замыслы сменяли друг друга, то другие шаги в противоположных направлениях он порой предпринимал параллельно, как бы стремясь иметь заранее подготовленный ответ на любой из возможных вариантов развития событий.

В 1787–1788 гг. главной идеей Потемкина было заключение русско-польского союза, по которому существенной части польского ополчения предстояло влиться в русскую армию, воевавшую с Турцией под началом светлейшего князя. За это Россия должна была предоставить Польше финансовые субсидии и согласиться на осуществление там некоторых важных государственных реформ. Переговоры о таком союзе Потемкин вел одновременно и с реформаторски настроенным королем Станиславом Августом, и с лидерами аристократической оппозиции, вроде гетмана Ф. Браницкого, который как раз видел в опоре на Россию гарантию от каких-либо изменений. Вероятно, поддерживая контакты с обеими сторонами, светлейший стремился сохранить за собой в дальнейшем свободу действий. В то же время такая политика свидетельствовала, что внутренние проблемы Польши казались ему маловажными сравнительно с перспективой объединить военные усилия и получить под свое командование польские части.

Общее представление о том, каким виделся Потемкину русско-польский союз, можно составить по двум его запискам Екатерине (Екатерина 1874, 269–280). Записки эти не датированы, но по содержанию, скорее всего, относятся к тому же периоду. Впрочем, для уверенной датировки у нас нет достаточных оснований, поскольку планы такого рода Потемкин вынашивал с 1787 г. и практически до смерти. Светлейший предлагал начать с формирования национальных польских бригад, на базе которых должна была возникнуть пророссийская конфедерация.

Эти намерения Потемкин пытался реализовать еще во время южного путешествия Екатерины весной 1787 г. (см.: Лорд 1915, 515). В письме Екатерине от 25 декабря он вспоминал о своих заслугах в создании союза с Австрией и подчеркивал, что его нынешние предложения есть продолжение той же политики:

Тон этого письма показывает, что Потемкин знал, что планы его не встречают поддержки у Екатерины, крайне скептически относившейся к полякам и пользе, которую Россия может извлечь от союза с ними. Он, однако, продолжал настаивать, считая, что может и должен возглавить польское народное ополчение:

Как справедливо замечает В. С. Лопатин, «называя себя поляком, Потемкин напоминает о своем происхождении из смоленской шляхты», имевшей исторические связи с польским дворянством (Екатерина и Потемкин 1997, 807). Разумеется, столь гиперболически усиливая польскую составляющую своей генеалогии, Потемкин не перестает ощущать себя великороссом. Скорее речь идет о том, что он способен выступить связующим звеном между двумя народами, тем паче, что за упомянутым выше графом Браницким была замужем одна из его племянниц.

С исключительным рвением Потемкин скупал имения в Польше, превращаясь в одного из крупнейших землевладельцев республики, что давало ему право голоса на сейме и статус одного из польских магнатов. В уже цитировавшемся письме от 25 декабря он писал, что купил в Польше имение Любомирского, «дабы сделавшись владельцем, иметь право входить в их дела и в начальство военное» (Там же, 257; о польских владениях Потемкина см.: Лорд 1915, 514–515).

Екатерина совсем не была убеждена в правоте своего корреспондента. Частично следуя настояниям Потемкина, она в то же время писала: «…выгоды им обещаны будут; естьли сим привяжем поляков и будут нам верны, то сие будет первый пример в истории постоянства их. <…> Принять в армию и сделать их шефами подлежит рассмотрению личному, ибо ветреность, индисциплина или расстройство и дух мятежа у них царствуют» (Екатерина и Потемкин 1997, 271). Светлейший пытался возражать. «В рассуждении дисциплины, – писал он, – то, матушка, будьте уверены, что я вам говорю истину: что у них в учрежденных войсках оная наблюдается даже до педантства. Персонально же из них выдаются люди отличной храбрости и немало было знаменитых в других службах» (Там же, 274).

Однако убедить императрицу ему не удалось. Составленный ею проект договора не содержал практически никаких существенных уступок Польше и ни в малой степени не мог переломить нарастания там антирусских настроений. «В Польше худо, чего не было бы, конечно, по моему проекту, – писал Потемкин Екатерине в конце 1788 г. после открытия сейма. – Но быть так» (Там же, 327; ср. с. 334–335).

Неудача этого предприятия побудила светлейшего с еще большим рвением действовать в иных направлениях. По-прежнему полагая, что «армия национальная необходимо требует умножения милиции» (Там же, 340), то есть ополчения гражданского населения, он перенес основные надежды с польской конницы на казачьи войска. Формированием казачьих частей Потемкин активно занялся еще с самого начала Русско-турецкой войны (см.: Там же, 258, 266, 329, 341, 353 и др.; подробнее см.: Петров А. I, 125–129). Эти силы нужны были Потемкину на турецком фронте, однако параллельно он связывал с ними планы совсем иного рода. В конце 1789 г. он послал императрице «план, касательный Польши» (Екатерина и Потемкин 1997, 381). Выдержки из этого плана были недавно опубликованы В. С. Лопатиным.

писал Потемкин. По его словам, жители восточных воеводств Польской республики испытывали желание

Таким образом, Потемкин планировал стать гетманом Восточной Польши, населенной в значительной степени православными украинцами.

Предложения Потемкина вызвали у Екатерины известное беспокойство. «Имянование Гетманом войск казацких Екатеринославской губернии затруднению не подлежит, – отвечала она, – и рескрипт о сем недолго заготовить. Но от подписания меня удерживает только то одно, чего тебе самому отдаю на разрешение: не возбудит ли употребление сего названия в Польше безвременного внимания Сейма и тревоги во вред делу?» (Там же, 387).

Возможно, такая реакция на его замыслы заставила светлейшего предположить, что сама императрица или его противники при дворе истолковали его желание получить гетманскую булаву как проявление непомерного честолюбия и далеко идущих намерений. В своем ответе он отводит не только высказанные, но и оставшиеся между строк аргументы высочайшей собеседницы: «Сие умножит у поляков и забот, и страху. Ресурс неожидаемый всегда поразит. План будет секретный, а к имени привязки сделать нельзя. Я тут себе ничего не хочу; если б не польза ваша требовала, принял ли бы в моем степени фантом, более смешной, нежели отличающий. Но он есть средством, и могу сказать одним, как ни оборачивать, но не можно оставить Польшу. Так нужно, конечно, ослабить или, лутче сказать, уничтожить» (Там же, 394).

Екатерина приняла доводы Потемкина. «Изволь трудиться, Господин Великий Гетман, – милостиво написала она ему. – Вы человек весьма умный, хороший и нам верный, а мы Вас любим и милуем» (Там же, 396). Указ о наименовании Потемкина Великим Гетманом Императорских Екатеринославских и Черноморских казачьих войск был подписан 10 января 1790 г. и немедленно распространен Потемкиным по всем упомянутым в нем территориям (Там же, 901–902). Трудно сказать, в какой мере светлейший действительно считал свой новый титул «смешным фантомом». По крайней мере, он полагал важным для себя часто появляться в немедленно пошитом им гетманском костюме, в котором он остался в памяти многих современников и потомков (Энгельгардт 1997, 82–83). Кстати, именно в таком наряде он появляется на страницах гоголевской «Ночи перед Рождеством» (Гоголь I, 235).

Планы Потемкина спровоцировать восстание украинского населения Польши и с помощью казачьих войск подчинить ее восточную часть своей гетманской власти относятся к концу 1789 г. Но, как проницательно предположил Р. Лорд, вероятно, они существовали и ранее, когда Потемкин формировал казачьи части и скупал польские земли (Лорд 1915, 516). Косвенное, но важное подтверждение этому можно найти в шуточном стихотворении Державина «На Счастие», написанном весной 1789 г., как раз во время первого приезда Потемкина с юга в Петербург.

В этом стихотворении Державин аллегорически изображал политическую ситуацию тогдашней Европы, демонстрируя чрезвычайную осведомленность во всех нюансах русской дипломатии. По мнению Я. К. Грота, источниками информации поэта могли быть как секретарь Екатерины и его давний приятель А. В. Храповицкий, так и его ближайший друг Н. А. Львов, служивший при канцлере Безбородко (см.: Державин I, 247). Перечисляя различные поступки Счастия, эмблематизировавшего в стихотворении Екатерину и русскую политику в целом, Державин, в частности, пишет, что оно «хохол в Варшаве раздувает». И без того прозрачный смысл этой строчки становится окончательно ясен, если сопоставить ее с автопримечанием Державина к строке «И вьется локоном хохол» из того же стихотворения. Державин пояснил, что под «хохлом» он здесь имел в виду Безбородко и других малороссиян, «знатные роли счастливо игравших» (Там же, 255).

Отстаивая идею союза с Польшей, Потемкин в то же время, «на всякий случай», готовился к развязыванию там гражданской войны. Точно так же, активно продвигая планы казачьей интервенции и раздела королевства, светлейший держал в резерве и вариант восстановления русско-польского союза. «Мое поведение на Украине всех привлекает поляков», – писал он императрице в марте 1790 г. (Екатерина и Потемкин 1997, 401), а полугодом позже уверял ее, что «большая часть» польской нации «наклонна России» и лишь «прусский» сейм служит препятствием для этих естественных наклонностей. В самом конце года, уже послав Суворова штурмовать Измаил, он вновь настойчиво побуждал Екатерину привязать к себе умы поляков, посулив им Молдавию (Там же, 442, 443).

Возникает естественный вопрос: в каком соотношении между собой находились эти взаимоисключающие проекты? Можно ли обнаружить в них единый стратегический замысел? Иными словами, менял ли Потемкин свое видение политических целей России в зависимости от колебаний конъюнктуры, или речь для него шла лишь о выборе правильного способа достижения этих целей?

Многие современники и историки полагали, что Потемкин решал по преимуществу задачи личного свойства, стремясь заполучить для себя, ввиду возможной смерти императрицы и хорошо известной ненависти к нему наследника престола Павла Петровича, какое-то самостоятельное владение в Польше. В 1787 г. английский посланник Фицгерберт писал в Лондон, что «князь Потемкин из новокупленных в Польше земель, может быть, сделает Tertium quid, ни от России, ни от Польши независимое» (Храповицкий 1874, 28). Разговоры о том, что Потемкин питал такого рода надежды в последний год жизни, воспроизводят в своих воспоминаниях столь разные люди, как польский аристократ М. Огиньский (I, 148) и родственник Потемкина Л. Н. Энгельгардт (1997, 95)22. По свидетельству Энгельгардта, именно в связи с формированием полка Великой Гетманской Булавы, укомплектованного настолько, что он, по сути, составлял целую армию, начались толки о намерениях светлейшего: «одни полагали, что [Потемкин] хотел быть господарем Молдавии и Валахии, другие – что он хотел объявить себя независимым гетманом, иные думали, что он хотел быть королем польским» (Там же, 94–95).

[21] Особый и чрезвычайно любопытный историко-литературный сюжет – рецепция «Смирнского купца» в России. Первая отечественная переделка пьесы появилась почти сразу же после выхода в свет оригинала – в 1771 г. под заглавием «Благодеяния приобретают сердца». В. С. Сопиков приписывает этот перевод А. С. Шишкову. Затем в 1780 г. комедия под заглавием «Смирнинской купец», переведенная В. В. Лазаревичем, появляется в журнале «Что-нибудь». Наконец, в 1789 г. еще один анонимный перевод под названием «Возвращенное благодеяние» выходит в университетской типографии (см.: СКРК I, 106, № 591; III, 484, № 591; I, 172, № 1045; III, 485, № 1045; Пухов 1999, 183–184). Мы не рассматриваем здесь эту проблематику, поскольку на потемкинском празднике комедия, вероятно, игралась по-французски.

[22] Сводку источников и литературы по этому вопросу см.: Лорд 1915, 512–515. Р. Лорд ошибочно толкует процитированную нами запись из дневника Храповицкого и приписывает суждение из перлюстрированного письма английского посланника Екатерине.