— Думаешь, они…
— Думаю, что нам нужно быть просто поосторожнее, — перебил я. — Гораздо осторожнее. Серафим дал нам время, но это время не бесконечно. До рассвета осталось… — я бросил взгляд на хронометр, — меньше четырёх часов.
Тимон кивнул, сглотнул и огляделся, будто впервые по‑настоящему увидел, где мы находимся. Тесная крипта, тусклый свет вокс‑лампы, мёртвый Иллар Дорн, пульт с перекошенной лентой, один вход и один выход. И мы — два санитара, которые вдруг оказались в центре чего‑то большого и опасного.
— Что будем делать сейчас? — спросил он тихо.
— Я вот тебя не понимаю, Тимон… У тебя что? Выбор есть? Мы будем делать то, что велел Серафим, — ответил я. — Стоять на страже. Не трогать панель. Не пускать никого без разрешения. И следить за телом.
— А если голос вернётся? — Тимон понизил голос до шёпота.
Я задумался. Слушать мы можем и запоминать, но как записывать, если прибор не работает? Как слушать, если любой звук может быть галлюцинацией, страхом или чьей‑то злой шуткой?
— Если голос вернётся, — произнёс я медленно, — мы сделаем вот что: я буду диктовать, ты — записывать. Возьми блокнот и карандаш. И продолжай читать молитву — вслух, но негромко. Так, чтобы я слышал. Если голос появится, я дам знак, и ты начнёшь записывать каждое слово. Понял?
Тимон судорожно кивнул, достал из кармана санитарного халата потрёпанный блокнот и огрызок карандаша. Руки у него слегка дрожали, но он старался этого не показывать.
— Да, — сказал он. — Я готов.
Я подошёл к столу, на котором лежало тело Иллара Дорна.
— Слушай, — обратился я к Тимону. — Если заметишь, что мембрана шевелится, или услышишь какой‑то звук из импланта, сразу говори. Не жди, не раздумывай. Просто скажи: «Есть движение» или «Есть звук». Понял?
— Понял, — выдохнул Тимон.
Он сел на край коробки у стены, открыл блокнот, положил карандаш на страницу. Глаза его были широко раскрыты, сам он был сосредоточен. Он больше не выглядел испуганным мальчишкой — теперь в нём проступало что‑то от настоящего мужчины. Напряжение? Готовность? Ответственность? Не знаю… Но на мгновение я пожалел, что втянул его в это. Смог бы вчера и сам все носилки утянуть без подмастерья.
Я встал рядом с телом, положил руку на край стола. Хронометр тикал, отсчитывая секунды. Где‑то далеко, за стенами крипты, шла обычная жизнь крепости. Стража менялась, слуги разносили пайки, церемониймейстер готовился к рассветному свидетельству. Но здесь, в этой комнате, время будто остановилось.
Мы ждали.
Минуты тянулись очень медленно. Тимон шептал молитву, я следил за телом и пультом. Ничего не происходило. Иллар Дорн лежал неподвижно. Мембрана не шевелилась. Пульт молчал.
Но я знал, что если голос вернётся, он вернётся неожиданно. Без предупреждения. И тогда нам придётся действовать быстро и без паники.
— Кром, — вдруг тихо позвал Тимон.
— Что? — я обернулся к нему.
— А если это и правда? Если это действительно была Святая Вероника? Что тогда?
Я помолчал, обдумывая ответ. Потом сказал:
— Тогда, Тимон, мы должны сделать всё, чтобы её слова дошли до тех, кто может их понять.
Тимон кивнул. Он закрыл глаза на мгновение, сделал глубокий вдох и снова открыл блокнот. Карандаш замер над страницей.
— Можешь на меня расчитывать. Я готов, Матвей… — сказал он.
Я кивнул в ответ.
— Я тоже готов, Тимон, — ответил я.
Он и Марта были во мне уверенны, но сам я внутренне ничего такого не испытывал.
ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ