Тропа вывела её к оврагу. На дне его, среди замшелых валунов, журчал ручей. И у ручья кто-то сидел.
Ярослава замерла. Человек. Мужчина. Он сидел на камне спиной к ней, но что-то в его позе — слишком спокойной, слишком уверенной для случайного путника — заставило её насторожиться.
Он обернулся.
На вид — чуть старше неё, может, двадцать пять. Тёмные волосы, небрежно перехваченные кожаным шнурком, спадали на плечи. Одежда простая, дорожная: тёмная рубаха, кожаная жилетка, высокие сапоги. Но выдавали глаза — карие, почти чёрные, с лукавым прищуром и чем-то таким во взгляде, от чего хотелось одновременно и довериться, и отступить на шаг.
— Здравствуй, девица, — сказал он, и голос у него оказался мягкий, обволакивающий, как мёд. — Какими судьбами в такой глуши?
— Я могу спросить то же самое, — ответила Ярослава.
— Справедливо. — Он улыбнулся, и улыбка эта была открытой, располагающей. — Меня Ратмиром звать. Я странник. Иду с юга, ищу работу. Может, подскажешь, есть ли в здешних краях кому кузнец или плотник нужен?
— В деревне кузня есть, — сказала Ярослава. — У Добрыни. Может, ему подручный нужен.
— Добрыня, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Сильное. А ты, стало быть, местная?
— Местная.
— И как звать тебя, местная?
— Ярослава.
— Ярослава. — Он кивнул, будто что-то для себя отметил. — Красивое имя. Редкое. Родовое, наверное? Из старых?
— Может быть, — она пожала плечами. — Я пойду. Мне нужно дальше.
— Далеко собралась? — он прищурился. — Там, дальше, уже чаща. Бурелом. И зверья разного хватает. Может, проводить?
— Я сама.
— Ну, как знаешь. — Он не стал настаивать. — Но если что — я пока тут побуду. У ручья. Вдруг передумаешь.
Ярослава пошла дальше, чувствуя спиной его взгляд. Странный он был, этот Ратмир. Слишком улыбчивый. Слишком обходительный. И появился в лесу — один, пеший, в такой глуши. Не похоже на простого странника.
Но сейчас ей было не до него. Нужно найти Радомира.
Она проплутала по лесу больше двух часов. Тропа петляла, раздваивалась, уходила в болотистую низину и терялась в зарослях папоротника. Ярослава устала, промочила ноги, исцарапала руки о колючий кустарник. Уже начало смеркаться, когда она наконец вышла к поляне, на которой стояла сторожка.
Это был старый охотничий дом — приземистый, сложенный из потемневших брёвен, с замшелой крышей и единственным окошком, в котором не горел свет. Вокруг — ни души. Только дымок над трубой говорил о том, что внутри кто-то есть.
Ярослава подошла к двери, занесла руку для стука — и замерла.
Дверь распахнулась сама.
На пороге стоял человек. Высокий, жилистый, с седыми волосами, стянутыми в хвост. Лицо изрезано шрамами — старыми, белёсыми, пересекавшими щёки и лоб, как трещины на пересохшей земле. Одна рука висела на перевязи и не сгибалась до конца. Глаза — серые, точь-в-точь как у отца, — смотрели на неё с прищуром.
— Ну здравствуй, племянница, — сказал он скрипучим, прокуренным голосом. — Долго же ты шла. Я уж думал, заблудилась.
— Вы знали, что я приду?
— Я много чего знаю. — Он отступил вглубь дома. — Заходи. Раз уж добралась.
Внутри было тепло. Пахло смолой, сушёными травами и чем-то ещё — острым, металлическим, как запах оружейной стали. На стенах висели пучки трав вперемешку с ножами, топорами и какими-то старыми оберегами. В углу чернела печь-каменка. На лавке лежала волчья шкура. И повсюду — следы одиночества. Горького, застарелого, как его шрамы.
— Садись, — он кивнул на лавку. — Рассказывай.
Ярослава села. Помолчала, собираясь с мыслями. А потом рассказала всё, что касалось дара. Сны. Перья. Искры. Вязь, которая чернеет в руках. Филин, который живёт в её тени. Милана и её чистка. Незнакомцы в лесу.