Второй шанс для Лекаря: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Слова «малярия» здесь не существует. Плазмодия, крошечного паразита крови, который её вызывает, откроют лет через восемьдесят. Пока здесь уверены, что лихорадку приносят болотные испарения. И болот вокруг Петербурга хватает!

— Febris intermittens, — ответил я. — Перемежающаяся лихорадка.

— И чем пользовать станете?

— Корой перуанской. Хинной, — я выдержал его взгляд. — Давать в порошке. В дни, свободные от приступа.

Кора хинного дерева, привезённая из Перу, была единственным лекарством эпохи, которое действительно лечило. Через полвека из неё выделят хинин. Пока же её толкут в порошок, дают с вином, и это, как ни удивительно, работает.

Мейер хмыкнул. Угадать, доволен он или раздосадован, я не сумел. Лицо у него практически не менялось.

— В Москве, выходит, чему-то учат, — буркнул он и двинулся дальше.

У второй койки дышал старик. Именно дышал. Только этим словом можно описать, чем занимался больной. Он сидел, обложенный подушками, и тянул воздух с присвистом, приоткрыв рот. Я ещё от прохода отметил раздутые вены на его шее и ноги, отёкшие так, что кожа на голенях уже начала лосниться.

— Водяная болезнь, — сказал Мейер. — Пятый раз у нас. Выпустим воду, отлежится, уйдёт. Через месяц привезут снова. Что скажете?

Сказать я мог много. В моём времени это называлось хронической сердечной недостаточностью, и такого деда я бы вёл годами на таблетках. Здесь от всей моей фармакологии оставалось одно растение, и, на моё счастье, его уже открыли.

— Сердце у него слабое, оттого и вода, — проговорил я осторожно. — Колоть отёки можно, но это борьба со следствием, а не с причиной. Я бы попробовал наперстянку. Малыми дозами, с большой осторожностью. Она — яд, но должна помочь.

Мейер остановился. Повернулся ко мне всем телом, и впервые за утро я увидел на его лице что-то живое.

— Наперстянку, — повторил он. — Уизеринга, стало быть, читали?

— Трактат ходил по рукам в Москве, — соврал я ровно настолько, насколько требовалось.

Уизеринг издал свою книгу о наперстянке двадцать лет назад, наука эпохи её знала, а проверить мою московскую жизнь Мейер не мог. Уильям Уизеринг, английский врач, описал, как наперстянка гонит воду у сердечных больных. В моём времени из этого скромного цветка делали дигоксин. И я назначал его не одну тысячу раз. Здесь трактат читали единицы, и знание это лежало на самой границе дозволенного мне.

— По рукам, значит, трактат ходил… — хмыкнул Мейер. — У нас наперстянки и в аптеке-то нет. Ну, предположим. Следуем дальше.

Я шёл за ним и понимал, что труды не прошли напрасно. Неделя над учебниками окупалась. Я говорил их словами, их латынью и пока ни разу не оступился. Главное теперь — не увлечься. Экзамен сдают на знание билетов, а не на знание предмета.

Уже упоминая наперстянку и Уизеринга, я сильно рисковал. Не стоит пестрить знаниями из прошлой жизни.

У третьей койки нас ждали.

Молодой подлекарь уже поставил таз, рядом на табурете лежали ланцет и жгут. На койке вытянулся парень лет двадцати. Взглянув на него, я сразу понял — дело дрянь. Кожа у пациента белее простыни, на которой он лежал. Губы и вовсе отдают серым. На шее у него вовсю бьётся жилка. Пульс примерно за сотню.

Паршиво.

— Гнилая лихорадка была, — сказал Мейер. — Третью неделю лежит пластом. Жар сошёл, а сил нет. Кровь дурная, застойная. Пускаем третий раз, по средам.

Гнилой лихорадкой здесь звали затяжные инфекции вроде тифа. Парень, выходит, выжил после тифа. А теперь умирал от лечения.

Подлекарь деловито закатал больному рукав. Парень не сопротивлялся. По-моему, на сопротивление у него уже недоставало крови.

И вот тут моя выдержка дала трещину.

По здешней науке всё стройно. Тело наполняют четыре сока, болезнь заводится там, где сок испортился, и дурную кровь положено выпускать, как воду из затхлой бочки. Теория красивая. Вот только больных она убивает уже не первое столетие.

И я не могу осуждать местных врачей. Они — не дураки. Просто знания ограничены, наука ещё не продвинулась достаточно далеко. Винить их за эти ошибки я ни в коем случае не могу.

Я ещё раз осмотрел больного и отметил про себя, что в моём отделении это назвали бы анемией после тяжёлой инфекции. Такому больному кровь переливают. А здесь её собирались выпустить. В третий раз. Это всё равно что тушить пожар керосином.

И что же мне делать в таком случае? Стоять и смотреть? Нет, в этом и заключается моя беда — смолчать я не смогу.

— Карл Фёдорович, — сдержанно произнёс я. — Дозвольте слово.