— Ладно, — вздохнула я. — Иди сюда.
Я сделала шаг вперед и неловко обняла его. Не как любовница в кино, а как сестра, которая утешает брата после двойки. Одно плечо выше, другое ниже, руки где-то на лопатках. Он был напряжен, как натянутая струна, и пах чем-то чистым и свежим.
Он замер. Потом, очень медленно, почти несмело, поднял руки и положил их мне на спину. Не обнял — просто прикоснулся кончиками пальцев.
— Спасибо, — выдохнул он мне в плечо.
Я оглянулась на стеклянную дверь. Там, внутри, гремела музыка, а на пороге балкона, придерживая створку рукой, стоял Матис. Он смотрел прямо на нас. На меня. На Риэля, которого я обнимала. Его лицо было спокойным, но в глазах застыло странное выражение — не ревность, нет, скорее недоумение. И легкая, едва заметная усмешка.
Время замерло на секунду. Я увидела себя со стороны: стою в обнимку с моим «психотерапевтом», пока он приходит в себя после приступа загадочной «усталости». Матис, который пять минут назад звал меня в проект и говорил, что у меня отличная интуиция, смотрит на это и, кажется, переосмысливает свое решение.
Он поймал мой взгляд, вежливо кивнул — даже не мне, а скорее в пространство — и отпустил дверь. Стекло медленно закрылось, отрезая нас от музыки, от света, от вечеринки, от Матиса.
Я хотела отстраниться. Правда хотела. Сказать что-то вроде «ну всё, хватит, пошли». Но Риэль всё ещё стоял, прижавшись ко мне, и я чувствовала, как его дыхание выравнивается, как уходит дрожь, как пальцы на моей спине перестают судорожно сжиматься. Ему стало лучше. Из-за меня.
Я не отстранилась.
Секунда. Две. Пять. Я просто стояла и смотрела на закрытую стеклянную дверь, за которой гремела музыка и осталась моя «нормальная» жизнь. А здесь, на холодном балконе, ко мне прижимался инкуб и грелся.
— Пойдем домой, — сказала я тихо. Уже не зло, а устало.
Риэль поднял на меня глаза. Он не видел Матиса. Но, кажется, что-то понял по моему лицу.
— Ты злишься? — спросил он шепотом.
— Нет, — сказала я честно. — Уже нет. Пошли.
Я не оборачивалась, когда мы уходили. Не хотела видеть, танцует ли Матис с кем-то еще, смотрит ли нам вслед, думает ли вообще обо мне.
По дороге домой мы молчали. Риэль шел рядом, бесшумный и виноватый. А я злилась уже на себя. В конце концов, это я позвала его на вечеринку, пусть и случайно. Это я подписала контракт. Это я теперь отвечала за то, чтобы у инкуба не садилась батарейка.
Дома я первым делом включила чайник. Риэль прошел к столу, достал из папки какие-то распечатки и аккуратно разложил их перед собой.
— Я не хочу сейчас учиться, — предупредила я, заваривая чай. — Сейчас мне точно не до этого.
— Я не буду заставлять вас учиться, — сказал он. — Я просто хочу систематизировать информацию, которую собрал. Чтобы завтра мы могли начать.
Я фыркнула, но спорить не стала. Чай был горячим и мятным, квартира — тихой и привычной. Риэль сидел за столом, склонившись над бумагами, и что-то чертил. Хвост его мирно лежал на полу, только кончик иногда подергивался, когда он задумывался.
Я смотрела на него и пыталась понять, что я чувствую. Не ненависть, это точно. И не ту симпатию, которую можно было бы назвать романтической... Хотя нет, врать себе я не буду: он был красив. По-своему, не как Матис с его идеальной улыбкой, а как-то иначе — тихо, незаметно, будто эту красоту надо было разглядеть. Но я же не собиралась разглядывать, правда? У меня Матис был, почти. А это просто странный парень с хвостом, который появился из ниоткуда и теперь сидит на моей кухне.
Скорее я испытывала любопытство. И еще — странное чувство, что этот нелепый, неуклюжий инкуб — единственное, что сейчас может вытащить мою жизнь из задницы.
— Риэль, — позвала я. — Насчет Альтаира. История искусств.
Он поднял голову.
— Он у нас будет через две недели... Ты реально думаешь, что я смогу у него сдать?
Он посмотрел на меня серьезно, без тени сомнения.
— Да. Сможете.
И в этот момент — наверное, потому что я расслабилась, а он увлекся разговором — его рожки материализовались.
Два изящных, темно-серых, чуть переливающихся завитка, начинающихся у висков и уходящих назад, в волосы. Они были небольшие, почти декоративные. И очень, очень острые на вид.
Я замерла с чашкой у рта.