– То, что Дёмин чего-то там испугался, – это, конечно, бредни, – неловко покачиваясь в седле, сказал Марине Викторовне Тюрин. – Даже если он был суеверным. Оно как бы факт.
– Не знаю, Миш. – Марина Викторовна едва слушала, её больше волновало долгое отсутствие сына. Опять он куда-то запропастился!
– Дёмин ведь в Александровском централе сидел. Наша самая известная тюрьма. Там потом психбольницу открыли. Не удивительно, – Тюрин захихикал, исподлобья поглядывая на ехавших поблизости братьев Нагибиных. – Раньше ведь Транссиба не было и каторжников до централа вели пешком. То есть, представь, гнали через всю Россию, хоть от Питера, хоть от Киева – в кандалах, наручниках, железных ошейниках.
– Миша, что за страсти?
– Ну да, страсти, – ещё громче захихикал Тюрин. – Потом, знаешь, не легче было. В тридцатые годы арестантов везли в полуторках, но людей сажали друг другу на колени, чтобы больше поместилось. И так – в пять рядов. Тем, кто сидел снизу, приходилось держать на себе сразу четверых. Любопытно, да? Когда приезжали на место, нижние два ряда выгружали мёртвыми. Ну или почти мёртвыми.
– Кошмар какой-то.
– Ну вот представь, сколько ваш Дёмин прошёл в кандалах. Выжил. Потом ещё зелёную улицу отстоял.
Тюрин сделал паузу, надеясь, что Марина Викторовна поинтересуется, что это за улица и почему её назвали зелёной, но Марина Викторовна опять крутила головой – выискивала среди всадников сына.
– Что за улица-то? – спросил Слава.
Юра хмуро посмотрел на брата.
Нагибины не были похожи друг на друга. С приплюснутым носом, как у боксёра, и короткой светлой чёлкой, Слава выглядел простоватым, почти наивным. Любил поспать, отлынивал от работы. Юра же, с крупными, тяжёлыми чертами лица, с мозолистой культёй мизинца на левой руке и шрамами на предплечье, был неприветливым, сильным, спать уходил последним, а просыпался задолго до других и сразу шёл проверять снаряжение. Братья будто воплотили отцовские крайности – от излишней мягкости, почти вальяжности до твёрдости настоящего таёжного егеря.
Тюрин на Славу даже не посмотрел. Не дождавшись вопросов от Марины Викторовны, продолжил сам:
– У американцев, знаешь, была зелёная ми´ля, а у нас – улица. Всех каторжников, прежде чем сдать в централ, проводили через такую. Чтобы отсеять слабых. Солдаты выстраивались в две линии. У каждого в руках – берёзовый прут. Руки каторжнику привязывали к прикладам ружей и так, на ружьях, как на поводке, медленно вели через весь строй. Солдаты, значит, лупили прутьями. Летели кровавые брызги. Мужик терпел, а когда со спины кожа свешивалась кровавой бахромой, начинал орать. – Тюрин снял влажную от пота панаму, стал обмахивать ею лицо. – Наконец каторжник падал, и его дальше везли – тянули за привязанные к рукам ружья. На спине уже мясной фарш, и мужик смолкал. А его всё везли по зелёной улице: взад-вперёд, взад-вперёд. Он даже не стонал. Слышен был только свист прутьев и шлёпанье, будто по грязи лупят.
– Миша! – не выдержала Марина Викторовна.
– Вот тебе и зелёная улица.
– Хватит.
– А я это к чему говорю-то?
– Не знаю и знать не хочу. Иди, вон Серёже рассказывай. Он такие истории любит. Может, ещё статью напишет.
– Поздно статью-то писать. Я уже целую монографию издал, – Тюрин, приосанившись, надел панаму. – А я это всё к тому, каким человеком был Дёмин. Зелёную улицу прошёл. На каторге сидел. Зимой бежал – без вещей, без ружей. Спальников и горелок у него, знаешь ли, не было. Один из всей артели выжил. Сруб себе поставил. Значит, голыми руками выворотни 11 там, валежины 12 таскал. А тут увидал чего-то в горах – и бежать бросился?
– Миша, – Марина Викторовна настойчиво посмотрела на Тюрина.
– Бросил ваше золото и только пятками засверкал, так? Любопытно получается.
– Миша!
Тюрин ничего не слышал и только посмеивался своему рассказу. Не замечал, с каким интересом его слушают братья Нагибины. Слава даже перестал улыбаться. Сосредоточенно, жадно ловил каждое слово. Услышав последнюю фразу, переглянулся с Юрой. Братья коротко кивнули друг другу и заторопились к Фёдору Кузьмичу.
– Миша, дурак ты на всю голову! – процедила Марина Викторовна.
– Чего это? – опешил Тюрин.
– А то, что думать надо головным мозгом.
Марина Викторовна, ткнув коня пятками, направила его вперёд. Нужно было скорее рассказать обо всём мужу.
Серёжа, узнав о выходке Тюрина, рассердился, но сказал, что ничего страшного не случилось. Нагибины могли принять рассказ о золоте за очередную байку профессора.
– Мало ли он тут треплется?
Долина, зажатая между горными кряжами, расширилась. Экспедиция теперь шла в стороне от реки. Ровные поляны разнотравья сменились густой урёмой 13 из белоснежных берёз. Деревца все были изогнутые, но здоровые, без чёрных пятен. На гладкой коре едва заметным пушком кудрявились бело-розовые лоскутки. Затем началась старая гарь. Лесок в ней рос молоденький, из совсем тонких берёзок, а на земле чернели сломки старой чащи. Бурелом изгнил, сровнялся и почти не мешал лошадям.
[11] Вы´воротень – дерево, опрокинутое вместе с вырванным из земли корнем.
[12] Валéжина – дерево, лежащее на земле (поваленное ветром, засохшее и обломившееся на корню и т. п.).
[13] Урёма – мелкий лес, растущий в низменных долинах рек.