Нико уже разжигал камин. Пламя вспыхнуло, затрещало, и тепло потянулось в комнату мягкими волнами.
Кейл уложил Кьяру, поправил плед, подоткнул края так, чтобы не было щелей. А Нико положил подушки за спину и под голову, накинул сверху еще одно одеяло.
– Лучше? – тихо полюбопытствовал он, наклоняясь.
Кьяра кивнула, глядя на огонь. Языки пламени танцевали, отбрасывая тени на стены, и это было завораживающим – смотреть, как они двигаются, как меняются, как поглощают дрова одно за другим.
Тишина легла между ними на какое-то время. Только треск огня, ровный далекий голос Кейла, какая-то осторожность в вопросах о вечере со стороны Нико и тепло, что медленно пробиралось под кожу.
Дрожь постепенно утихла. Веки стали тяжелыми. Успокоительное начало работать, мягко затягивая ее в сон, как теплая вода.
Кьяра смотрела на огонь сквозь полуприкрытые глаза и чувствовала, как что-то внутри наконец отпускает.
Завтра она снова станет синьорой Корсани. Неуязвимой перед любой угрозой, смелой и рациональной. Но сегодня – хотя бы сегодня – нужно было побыть просто Кьярой.
Маленькой и напуганной.
И чтобы рядом были те, кто не требовал от нее быть кем-то другим.
Она закрыла глаза и позволила сну забрать ее так же медленно и осторожно, как уносили ребенка после долгого плача.
– Ты что-то хотела? – Лучиано казался еще более отстраненным, чем обычно. Выделив для нее пару минут из своего расписания, он стоял у высоких окон и вглядывался в горизонт так, будто надеялся там что-то увидеть.
Кьяра сделала несколько неуверенных шагов в комнату, не имея никаких сомнений, что лишнее движение будет стоить ей достаточно дорого.
– Я хотела попросить тебя о подарке.
– Подарке? – он развернулся, насмешливо очерчивая ее силуэт глазами. – Я бы на твоем месте не называл так развод.
– Как будто наш брак можно просто так закончить, – огрызнулась она в ответ. – Я… Я подумала о саде под окнами. О том, что можно было бы с ним сделать, раз уж я… здесь.
– Дамы и господа, посмотрите, она наконец-то вышла из своей спальни и решила заняться хоть чем-то.
Его сарказм часто вызывал в ней тошноту и желание скрыться снова внутри своей комнаты.
– Это ведь ты хотел, чтобы я перестала призраком шататься по корридам.
– Мне глубоко все равно, что ты делаешь, до тех пор, пока ты делаешь это в стенах дома. Хоть сад восстанавливай, хоть шторы новые покупай, хоть посуду бей.
– Может быть, мне стоило бы его просто сжечь в таком случае, раз тебе настолько плевать? – Кьяра сорвалась и прикусила кончик языка.
Молчи, не провоцируй, будь послушной.
Она почти приготовилась к удару, но реакции не последовало.
– Сожги, – Лучиано дернул плечами, выражая все свое равнодушие. – Я куплю новый. Его тоже можешь сжечь, пока тебе не надоест и ты не найдешь занятие полезнее, чем тратить деньги моей семьи.
– Нашей семьи, твоими стараниями.
– Повторяй себе это почаще, дорогая.
И снова насмешка в голосе. Ему действительно было все равно и на нее, и на то, что она будет делать. Кьяра могла сколько угодно носить фамилию Корсани, но частью этого дома она не станет никогда, всегда так и останется красивым дополнением, от которого тошно.
– Я хочу сорт черных роз, – выпалила она, поднимая к нему глаза. – Или почти черных. Мне все равно.
– Ладно, – только ответил он.
Прошло несколько секунд, в течение которых она уже тысячу раз подумала, что пора бы оставить его в гордом одиночестве, в котором он проводил девяносто процентов своего времени, работая.