- Можно назвать это так,- ответил ей Евдокимов,-самое интересное заключается как раз в том, что нам удалось сделать Ельцина фигурой представляющей интерес для товарищей из разных лагерей. Наконец есть люди готовые просто посчитаться с Горбачёвым. Скажем так - за доставленный дискомфорт. На мой взгляд не самая лучшая позиция, но нам приходится учитывать и такую. В общем в ЦК сколько людей столько и мнений. Нам конечно стоило очень большого труда отговорить Ельцина организовать выборы президента РСФСР, вернее перенести их на более поздний срок, но как я думаю, они, эти усилия принесут свой плод.
- Ну, а что происходит сейчас? - спросила взволнованным голосом Юля.
- Сейчас?- Евдокимов посмотрел на часы, - сейчас группа ответственных партийных руководителей вылетела в Крым. Судя по времени они сейчас уже в Форосе. Предлагают, заметьте совершенно мирно, товарищу Горбачёву, вернуться в Москву и поучаствовать в работе срочного и чрезвычайного пленума ЦК, на котором надлежит дать верную оценку сложившейся в стране и партии обстановке. Ну и выслушать отчёт о деятельности Генерального Секретаря.
- А если Горбачёв не согласится?
Евдокимов лишь усмехнулся в ответ.
- От таких предложений, уважаемая Юлия Сергеевна, не отказываются.
Глава 16
Москва. 18 августа 1991 года.
Александр Никанорович Смирнов с мрачным видом сидел в террасе в саду на своей даче. Настроение у него было как и все последние дни из рук вон плохое. Недавно он давал интервью в котором прямо сказал, что в стране готовится правый, сталинисткий переворот! И,что необходимо срочно принимать меры для его предотвращения, пока не стало совсем поздно. И,что? А ничего. Вернее случилось то,что только укрепило его в этих убеждениях. Мерзавцы из ЦРК взяли и исключили его из партии! Вот так просто, взяли и исключили. Его ещё год с небольшим назад бывшим практически всесильным членом Политбюро. Человеком перед которым эти мелкие твари из ЦРК только бы мели хвостами и заискивающе заглядывали бы в глаза! Для них он был практически небожителем. Одним из тех чьи портреты несли на демонстрациях.
Для Смирнова вся эта партия давно стала пустым местом. Понимал он,что доживает она последние дни, что членство в ней уже пустой звук, но всё же... Вот так просто исключить из КПСС человека приближённого к Горбачёву, это говорило о многом. Похоже, что и дни Михаила Сергеевича были сочтены. Ведь как — ни как он был членом Президентского Совета. И в его кабинете по — прежнему стоял телефон- вертушка с гербом Советского Союза. А эти твари не испугались. Взяли и выкинули его из партии как нашкодившего кота с кровати. Мерзавцы. А Горбачёву хоть бы хны. Прохлаждается в своём Форосе. Как Никита тогда в Пицунде. Прохлаждается и не понимает, что над его головой собираются тёмные тучи. Из которых вот, вот молния выскочит, да и долбанёт его прямо по лысине. Прямо в его метку.
Смирнов вспомнил морду Долгова нынешнего председателя ЦРК (даже не председателя, а так — исполняющего обязанности) и его лицо скривилось так, когда укусишь кислое яблоко. Года полтора назад он в случае чего растёр бы этого Долгова в мелкий порошок. Он хорошо помнил его. Мелкий функционер — партократ, вообразивший о себе невесть что. Такой конечно с радостью нагадит бывшему небожителю, раз представилась такая возможность. Прикрываясь этой своей ортодоксией и борьбой за чистоту партийных рядов. Но вообще -то тревожный, очень тревожный звоночек. Похоже, что эти мерзавцы из партийной разведки действительно,что -то задумали.
Смирнов встречался с Горбачёвым накануне его отъезда в Форос. Шёл с намерением сказать ему, что не время сейчас уходить в отпуск, что на кону сейчас всё, что в любой может грянуть буря, а вошёл в его кабинет и увидел, пожилого, полностью поседевшего, серого от усталости человека и понял. Всё. Некому говорить ему такие его слова. Выдохся Михаил Сергеевич. Кончились у него силы. Представил себе на миг красномордого Ельцина, и понял,что в случае чего отдаст Горбачёв власть в руки этой банде. Отдаст и ничего у него не дрогнет. Выгорел он. И впервые Смирнов испытал нечто вроде жалости к своему патрону. Всё -таки ведь именно благодаря именно ему, он сумел побывать на самой вершине партийного Олимпа. Поучаствовать в деяниях исторического масштаба. Стать заметным для истории. Остаётся надеяться,что потомки верно оценят его деяния (как по Александру Никаноровичу, утешение весьма слабое).
Горбачёв укатил в свой Форос, а Смирнов остался в Москве собирать разные слухи да сплетни. Видел он как эмиссары оставшегося на партийном хозяйстве Пуго, зашныряли по регионам, хотел предупредить об этом Горбачёва, да подумав, махнул рукой. Михаилу Сергеевичу сейчас, что говори, что не говори. После того, что случилось на пленуме ЦК, он прекрасно понимает, что его авторитет у партийных функционеров упал почти до нуля, а среди рядовых членов партии и того больше. Понимает и уже почти смирился с этим. Что ему остаётся делать? Да практически ничего. Сидеть у себя в Форосе и ждать неминуемой развязки.
Партия. С ней, как ни крути, но связана почти вся жизнь Александра Никаноровича. Вступал он в неё на фронте, под городом Холмом в сорок втором году, будучи командиром взвода. Тогда всё просто было. «Вперёд за Родину!», «Вперёд за дело Ленина — Сталина!». Вот так и вступил он, командир взвода, в ряды ВКПб. Тогда на фронте многие вступали. Только вот партийную карьеру потом сделали единицы.
Но Александр Никанорович ещё до войны присматривался к партийным начальникам. Видел, что жизнь они ведут вполне сытую, носят кожаные плащи, ходят с кожаными портфелями. Ему как и они захотелось выбиться из вечной нищеты, захотелось стать, пусть мелким, но начальником.
Правда в тридцать седьмом — тридцать восьмом годах и они хлебнули лиха. В том районе, в котором жил Александр Никанорович, весь райком почти в полном составе арестовали. Потом в местной газете долго полоскали «троцкистко — бухаринскую банду Минина» (такую фамилию носил первый секретарь райкома ВКПб, насколько его помнил Смирнов, высокий статный мужик в военной форме, которая кстати ему очень шла). Уже потом занимаясь реабилитаций жертв сталинских репрессий, узнал Александр Никанорович, что выжил этот Минин. Десяткой отделался. Ничего не подписал не смотря на пытки. Отбывал на Колыме. Потом по отбытия срока жил в Магадане. В 1956 году, после доклада Хрущёва, вернулся на «материк» хлопотать о своей судебной и партийной реабилитации. Добился их. Умер где -то в Ленинграде, где -то в конце семидесятых.
Вот долго потом Александр Никанорович думал об этом самом Минине. Вот,что ему дала партия которой он так ревностно служил? Сначала — да власть. А потом? А потом НКВД, которое было служкой этой самой партии, а ещё вернее секретаря ЦК товарища Сталина, наградила за всю эту верную службу, товарища Минина пыточными застенками. И хотя он ничего не подписал, не признал себя ни в чём виновным, всё равно «тройка» наградила его «десяткой». Даже суда нормального не провели, так как понимали, что на любом нормальном суде все те обвинения которые ему предъявили любому здравомыслящему человеку, полным вздором покажутся. И всё равно пройдя колымские лагеря, ссылку в Магадан, этот самый Минин первым делом завёл речь о своей партийной реабилитации! И это после того, как партия и лично её вождь товарищ Сталин, так обошлись со своим верным слугой! Нет, не понимал, решительно не понимал этих людей Смирнов. Он бы после такого затаил злобу на партию (а он и затаил, только по другому поводу — коллективизации и голода простить им не мог), а он — нет. Первым делом начал хлопотать о своём восстановлении в рядах.
Смирнов несмотря на свою затаённую злобу на коммунистов, быстро понял, что пребывание в рядах ВКПб даёт ощутимый материальный прибыток, особенно ощутимый на фоне послевоенной нищеты. Не для рядовых коммунистов — нет. Те были такие же голодранцы как и остальные. Для партийных начальников, которые уже тогда начали ощущать себя некоей кастой, призванной вершить судьбу страны. Их детям не грозила участь стать рабочим или колхозником. Напротив. Их дети так или иначе, наследовали места своих родителей в советской иерархии власти. А Смирнов очень не хотел,что бы его дети стали обычными колхозниками, пахающими от зари до зари в колхозе, за трудодни. Как он в своё время. И он решил во, что бы то ни стало пробиться в эту касту. Когда после долгих мытарств по госпиталям его в 1943 году признали негодным к несению воинской службы и комиссовали, он вернувшись домой, решил менять свою жизнь. Вкалывать за палочки в колхозе ему совсем не улыбалось. Подумав он решил поступить на исторический факультет Костромского педагогического института. Именно оттуда и взяла старт его партийная карьера. Молодого, бывшего фронтовика, орденоносца, с хорошо подвешенным языком быстро приметили. Последовало предложение от Костромского обкома поступить в ВПШ. Он с радостью принял это предложение. Ещё бы! Корочка диплома выпускника ВПШ, давала ему очень хорошие перспективы в плане построения партийной карьеры. Особенно в послевоенное время, когда партия испытывала острый дефицит образованных партийных кадров. Успешно, с отличием окончив ВПШ он вернулся на свою малую родину, работать в обком, с начала заместителем, а потом и заведующим отделом. Проработал там несколько лет. Затем перспективного партийного работника, с высшим образованием приметили в ЦК. Так он оказался на Старой площади, с которой оказалась связана вся его дальнейшая жизнь.
Уже при Хрущёве его отправили на стажировку в Америку, поскольку в своей научной деятельности он избрал американистику. Оказавшись в США и увидев как живут американцы он, с начала, просто обомлел. Только там, для него стала ясна вся лживость советской пропаганды, изображавшей СССР, чуть ли не земным раем, а США, напротив, чуть ли не филиалом ада, в котором хорошо только миллионерам и миллиардерам. Нет, как успел понять Смирнов, проживя в «цитадели империализма» больше года, убедился в том, что и простые американцы живут значительно лучше его соотечественников. После этого он стал воспринимать всю эту болтовню, о победе социализма в мировом масштабе, как обычную пропагандистскую брехню. Он и раньше испытывал по отношению к ней известный скепсис, а сейчас понял, что это самая обычная брехня.
Самое для него интересное заключалось в том,что советские вожди, кажется сами поверили в эту свою брехню. Когда Хрущёв в 1959 году приехал в США и его водили по супермаркетам, то с его морды не сходила ухмылка, при виде заполненных разнообразными товарами прилавков. Никита был уверен, что это обычная показуха, вроде той к которой он привык в СССР. Не может быть, что бы рядовые американцы могли вот так запросто приобрести эти товары, о многих из которых в СССР обычный обыватель не имел никакого представления.
Смирнов время от времени посещая свою малую родину сам сталкивался с подобным мнением об этом. Он видел эту безысходную нищету из которой деревня не выбилась и спустя десять лет после войны, этот её убогий быт. Все его рассказы о иной жизни наталкивались на скептические ухмылки мужиков, которые конечно выслушивали речи «московского начальника», каким стал Сашка, сынок Никанора, но при этом ухмылялись в рукав. По их представлению, начальник может говорить, что ему в голову взбредёт, но мужик существо практическое и привык доверять не речам начальников которых он выслушал за свою жизнь огромное число, а лишь тому, что можно взять в руки и пощупать. А речи, что речи? Так — дым. Из них щей не сваришь и топора не изготовишь.
Уже тогда, в конце пятидесятых, Александр Никанорович понял, что всё это дело Ленина (имя Сталина с некоторых времён уже перестали упоминать в этой связке), ждёт неминуемый крах. Не может существовать система основанная на тотальной лжи. Тем более, что после 1953 года железный занавес малость ослабел и всё больше советских людей выезжали за границу, а оказавшись там, могли сравнить качество советской и заграничной жизни. И выводы которые они могли сделать были явно не в пользу первой. Видимо поэтому он так легко пошёл на контакт с ЦРУ, поскольку веры в правоту дела которого он представлял у него совсем не осталось (её и изначально было немного, а тут не осталось совсем). Жалко ему было свою страну. Такую прекрасную и такую несчастную. Но вот почему власть в ней вечно принадлежит всяким уродам? Которые только и знают, что мучат народ. С другой стороны,что это за народ который позволяет так обращаться с собой? И не это ли народ выдвигает из своей среды этих тиранов? А потом раболепно поклоняется им? Обожествляет их при жизни и тоже самое делает после их смерти? Почему тот кто несёт кнут и нищету более всего любимы русским народом? И наоборот, тот кто пытается сделать его жизнь хоть чуть — чуть лучше, очень скоро становятся объектом насмешек и героями анекдотов? Может быть в конце концов этот народ заслуживает своей такой, тяжёлой доли? Много думал на эту тему Александр Никанорович, но так и не пришёл, не сумел придти к какому -то определённому выводу. Знал он только одно — если кто и даст какие -то приемлемые формы жизни России то это только Запад. Только у него стоит и можно учится. А в нашей русской жизни таких образцов, увы нет. Всё спалили и уничтожили ещё со времён Ивана Грозного. Всё растоптали. Ничего не осталось.
Был у Александра Никаноровича — дальний родственник, местночтимый писатель — почвенник. Приходилось ему разговаривать ему с ним на эту тему. Тот его родственник тоже понимал, что неладное, что -то происходит со страной и с народом. Но в отличии от него во всём винил Запад, особенно же Америку, которая по его мнению заражает русских своим «тлетворным духом». Поспорил, поспорил с ним Александр Никанорович и бросил. Понял неисправимы эти самые почвенники. Видят неладное, а определить правильно откуда оно взялось не могут. Проклинают Запад, а он между тем единственный источник спасения для этой страны. Не признают и не хотят признать, что вся эта самобытность наша — азиатчина обыкновенная. Которая страну обратно тянет. Не даром, что многие из этих почвенников в брежневское время почитателями Сталина заделались. Нашли в нём родную душу. Даром,что при Иосифе Виссарионовиче их мигом бы к стенке поставили. Ну или, как вариант отправили бы осваивать Колыму.
Уже в начале правления Брежнева Смирнов стал заместителем заведующего одного из ключевых отделов ЦК. В ту пору он сделал выбор едва не стоящий ему карьеры. Поставил на Шелепина, полагая, что тот скоро сменит глупого Лёньку, который так, калиф на час. Но присмотревшись повнимательнее к Леониду Ильичу быстро понял, что тот вовсе не глуп, как кажется, а Шелепин, напротив слишком легковесный и, что самое главное слишком самоуверенный. Слишком рано поверил в свою победу, слишком недооценил Брежнева, которого совершенно напрасно принимал за этакого простачка. И как выяснилось вскоре совершенно напрасно.
Брежнев очень ловко стал оттеснять Шелепина от принятия ключевых решений, заменять его людей на своих и скоро всё — спёкся «Железный Шурик!». Брежнев поставил его во главе профсоюзов, а его сторонников ловко раскидал, кого на дальнюю периферию, кого послами за границу. В семьдесят первом году едва- едва не поехал послом и Александр Никанорович, за свою статью в «Литературной Газете» из- за которой вой почвенники подняли. Очень грозны были и Брежнев и Суслов( Брежнев даже обматерил Александра Никаноровича, правда заочно), но обошлось. Оценили всё — таки, что сумел Смирнов во время понять политическую конъюнктуру и переметнутся от Шелепина к Брежневу, причём ещё в тот момент когда многим ещё всё не ясно было, чем закончится схватка за власть простодушного Лёни и «Железного Шурика». Карьерный рост у Смирнова правда притормозился, но это оказалось, как не странно даже к лучшему. Его непосредственный шеф, заведующий отделом ЦК, стал постепенно сдавать, перебрасывать всё больше и больше черновой работы на Александра Никаноровича и в итоге очень быстро сделал его самым влиятельным человеком в отделе. Без Александра Никаноровича, без его резолюции не решалось уже ни одно самое более или менее значительное дело. Смирнов протоптал тропинку к уху и сердцу своего шефа и полностью пользовался этим, став по сути этаким некоронованным владыкой отдела. Стал Александр Никанорович самым главным замом, потеснив всех остальных.
Оглядевшись Смирнов стал потихоньку раскидывать свои щупальца и на другие отделы. Заводить там знакомства, устанавливать связи. В общем приобретать влияние. В середине семидесятых понял он окончательно, что ждёт Союз если не скорый крах, то как минимум очень серьёзный кризис. О чём даже написал американцам в аналитической записке.
Американцы, кстати, начиная с середины семидесятых годов, стали теребить его куда меньше. Поняли,что Александр Никанорович, не простой агент. Не какой ни будь банальный клекр в МИДЕ. Фактически агент влияния не больше не меньше. Соответственно возросли и его гонорары. А вместо кратких донесений он стал писать аналитические записки.
Постепенно, очень постепенно Смирнов обрастал связями, становился влиятельным. Его шеф совсем уже оставил дела, всё свалив на него и отдел стал фактически под Смирновым. Потом шеф внезапно умер. Сразил его инсульт прямо на охоте в Завидове, поставили нового заведующего, такого же старичка, как и первый. Ну Смирнов быстро и к этому тропинку протоптал.
Постепенно Александр Никанорович,стал приобретать власть и влияние. У него появились связи и в других отделах, он постепенно превращался некоего «серого кардинала» сколачивающего свою команду. В общем он чувствовал, что есть на кого опереться в грядущие бурные времена. А то, что они грядут он не сомневался нисколько.
С определённых времен он стал присматриваться к Горбачёву. В начале этот партийный выскочка из Ставрополья не произвёл на него большого впечатления. Однако затем стал за замечать, что этот выскочка так же нацелен на перемены в стране. Почувствовал в нём родственную душу. Очень скоро ощутил его стремление к высшей власти. Тем более,что само провидение словно бы расчищало ему путь наверх. Умерли один за другим Брежнев, Андропов и наконец Черненко.(Черненко Смирнов очень сильно опасался и в общем не любил. Видел, что за обликом серого партийного чинуши, скрывается очень опасный и даже можно сказать жесткий тип, но тот пришёл к власти совершенно больным, фактически полной развалиной, думая об этом Александр Никанорович лишь ухмылялся. Похоже,что Константину Устиновичу,кто -то помог так быстро постареть и приобрести кучу немощей)