Заметила это не сразу, только через пару дней.
Утром, проходя мимо третьей палаты, я увидела через приоткрытую дверь: Тимофей стоял у
окна, спиной ко входу, и говорил по телефону. Тихо, почти без слов, только короткие реплики,
паузы, снова реплики.
Я не стала входить, пошла дальше. Решила: служебные вопросы. Ребята, командование, что-то
связанное со службой. В четверг он снова говорил по телефону. Я принесла карту лично, потому
что Оля была занята, и он не услышал, как я подошла.
Стоял у окна в той же позе, голос совсем тихий, почти шепот. Когда я вошла, он обернулся, и
что-то в его лице на долю секунды изменилось. Не испуг, что-то другое, быстрое и закрытое.
Он свернул разговор коротко, убрал телефон.
— Обход, — сказала я ровно.
— Да, — ответил он. И больше ничего не объяснил.
Работала молча, делала все правильно. Но внутри уже начиналось то, с чем я умею бороться
хуже всего: тихое, методичное, совершенно беспощадное строительство версий.
В пятницу я увидела Алину.
Она выходила из палаты Тимофея около полудня не торопясь, с той легкой улыбкой, которая в
последние дни стала появляться на ее лице особенно часто. Журнала у нее в руках не было.
Никаких документов, никакого видимого повода. Она просто вышла, поправила прядь волос и
пошла по коридору, не заметив меня.
Я стояла у поста и смотрела ей вслед. Почувствовала, как что-то холодное и знакомое
начинает подниматься изнутри. Не сразу, не резко, а медленно, уверенно, как поднимается
вода. Не пошла в третью палату в тот день. Попросила Олю передать назначения.
Вечером сидела в ординаторской и смотрела в окно на темнеющий двор. Думала. Не хотела
думать, но думала. Вот так это всегда и работает: запрещаешь себе, а мысли идут своим
маршрутом, хорошо им известным.
Что я, собственно, знаю о Николаеве?
Мужчина, которому скучно в четырех стенах. Мужчина, который умеет читать людей и знает, как
разговаривать с женщиной, чтобы она размякла. Который назвал меня красивой и говорил
правильные слова в правильный момент, и я — взрослая, умная женщина с опытом одного
сломанного брака — все равно повелась.